Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 16

Москва встретила нас не колокольным звоном и не хлебом-солью, а запахом казарм и скрипом гусиных перьев. Здание военного училища, которое Каменский выделил под наши нужды, было старым, с высокими потолками, где гуляло эхо, и ледяными сквозняками, от которых не спасали даже жарко натопленные голландские печи.

Мы заняли три большие аудитории на втором этаже. Николай Фёдоров и Фёдор Железнов, которого я выдернул из Тулы вслед за Григорием, уже третий час таскали столы, расставляя их рядами.

— Егор Андреевич, — Николай вытер лоб, оставив на нем грязную полосу. — Аппараты ставить парами? Или по одному на стол?

— Парами, Коля. Парами. Один передает, второй принимает. Они должны чувствовать партнера. Связь — это диалог, а не монолог в пустоту.

Я стоял у окна, глядя на плац, где маршировали кадеты. Их муштровали по старинке: шаг, поворот, ружье на плечо. Красиво, синхронно, бесполезно. То, чему мы собирались учить здесь, не имело ничего общего с шагистикой.

— Фёдор! — крикнул я Железнову, который монтировал на стене демонстрационную доску. — Что с батареями?

— В коридоре стоят, Егор Андреевич! — отозвался тот басом. — Тяжелые, заразы. Я солдат попросил помочь, сейчас занесут. Кислоту только завтра подвезут, интендант божился.

— Хорошо. Проверь клеммы. Чтобы ни одной окисленной не было. Если завтра у какого-нибудь поручика аппарат не заработает из-за плохой зачистки, он решит, что вся система дрянь.

— Сделаю, — кивнул Фёдор, доставая из кармана кусок жесткой кожи.

Завтра начинался ад. Не тот ледяной, что на трассе под Смоленском, а ад мозговой. Каменский сдержал слово: он согнал сюда три десятка офицеров инженерных войск. Капитаны, поручики, пара майоров. Люди, привыкшие строить мосты и рыть редуты.

Мне предстояло за месяц сломать им мозг. И собрать заново.

Утро началось с топота сапог. В аудиторию ввалилась толпа в зеленых мундирах. Лица разные: молодые, задорные, старые, обветренные, скептические. Они рассаживались за столы, с недоверием косясь на телеграфные ключи и мотки проводов.

Я вышел к кафедре. Тишина наступила не сразу. Кто-то шептался, кто-то скрипел стулом.

— Господа офицеры! — мой голос, усиленный акустикой зала, ударил по ушам.

Они затихли. Тридцать пар глаз уставились на меня.

— Меня зовут Егор Андреевич Воронцов. Полковник инженерной службы. И я здесь не для того, чтобы учить вас, как нажимать на кнопку. Этому можно научить и обезьяну за полдня.

По рядам прошел смешок.

— Я здесь для того, чтобы объяснить вам, почему эта кнопка, — я поднял руку с телеграфным ключом, — страшнее пушки.

Я положил ключ на стол.

— Вы привыкли мерить силу армии штыками. Калибрами. Пудами пороха. Это верно. Но это вчерашний день. Завтра победит тот, кто быстрее думает. Тот, кто узнает о маневре врага раньше, чем враг его закончит.

Я подошел к доске, на которой Фёдор уже развесил карты со схемами.

— Представьте ситуацию. Вы командуете корпусом под Вильно. Французы начинают переправу. Вы видите это. Ваши действия?

Поднял руку молодой капитан с пышными усами.

— Пошлю вестового в штаб армии, господин полковник.

— Отлично. Штаб в ста верстах. Вестовой скачет. Лошадь загнал, сам устал. Прискакал через пять часов. Пока в штабе прочли, пока приняли решение, пока отправили приказ обратно… Прошли сутки. Французы уже на этом берегу, развернули артиллерию и пьют ваше вино.

В зале повисла тишина.

— А теперь представьте, что у вас есть это, — я кивнул на аппарат. — Вы видите переправу. Вы нажимаете ключ. Через минуту в штабе знают: «Враг переходит Неман в квадрате Б-4». Через две минуты фельдмаршал отдает приказ резервному полку выдвигаться. Через три минуты полк уже строится. Враг еще не успел замочить сапоги, а его уже ждут пушки.

Я обвел взглядом аудиторию.

— Это не магия, господа. Это сжатие времени. Мы убиваем расстояние. Мы делаем армию единым организмом, где мозг мгновенно управляет рукой, даже если рука за сотни верст.

— Но, господин полковник, — подал голос майор с сединой на висках, сидевший в первом ряду. — Провода можно перерезать. Столбы повалить. Это же ненадежно.

— А вестового можно убить, — парировал я. — Лошадь может сломать ногу. Пакет может потеряться. Надежности нет нигде. Но линию можно починить за час. А мертвого гусара не воскресишь.

Я кивнул Николаю.

— Николай, прошу. Техническая часть.

Фёдоров вышел вперед. Он все еще немного робел перед таким количеством эполет, но, начав говорить о физике, преобразился. Он объяснял закон Ома (не упоминая, что его откроют только через двадцать лет, естественно), показывал, как работает электромагнит, почему важно следить за изоляцией.

Офицеры слушали. Сначала с ленцой, потом все внимательнее. Они были инженерами, технарями своего времени. Они понимали язык механики. Когда Фёдор Железнов начал разбирать аппарат, показывая устройство прерывателя, они повскакивали с мест, обступили стол, начали задавать вопросы.

— А если дождь?

— А если мороз?

— А батареи на сколько хватает?

Мы отвечали. Мы спорили. Мы доказывали.

Следующие недели слились в один бесконечный урок. Мы разделили офицеров на группы.

Николай гонял их по схемотехнике. Он заставлял их собирать и разбирать аппараты с закрытыми глазами.

— Вы должны чувствовать контакт пальцами! — чуть ли не кричал он, когда очередной поручик пережимал клемму. — Это не люшня на колесе телеги! Это тонкая механика! Перетянули — контакт пропал. Недотянули — искра, окисление, обрыв связи!

Фёдор Железнов учил их «полевому ремонту». В одной из аудиторий мы устроили импровизированный полигон. Натянули провода, имитировали обрывы, замыкания.

— Вот, глядите, — басил Фёдор, держа в огромных лапищах нож. — Враг перерезал провод. Концов не найти, в снег ушли. Что делать?

Офицеры чесали затылки.

— Ставим перемычку! — командовал он. — Ищем ближайший целый участок, кидаем «воздушку» по деревьям. Плевать на красоту, связь должна быть! Изоляции конечно нет — смолой мажем, тряпкой смоченной в дёгте мотаем, хоть портянкой, лишь бы не коротило!

А я… я учил их думать.

Я давал им тактические задачи.

— Вы в осажденной крепости. Провода перерезаны. Батареи сели. У вас есть цинк с крыши, медь с котлов и уксус с кухни. Соберите гальванический элемент и отправьте SOS.

Они смотрели на меня как на сумасшедшего. Потом начинали думать. Спорить. Пробовать. И когда у одной группы получилось зажечь искру от самодельной батареи из медных монет и цинковых обрезков, замоченных в рассоле, в их глазах я увидел тот самый огонь.

Огонь понимания.

Они начинали осознавать, что телеграф — это не просто ящик с кнопкой. Это оружие. Гибкое, хитрое, требующее смекалки.

Вечерами, когда офицеры расходились по казармам, мы втроем оставались в пустой аудитории, пили остывший чай и валились с ног от усталости.

— Толковые ребята, — говорил Фёдор, разминая спину. — Майор Еропкин сегодня сам догадался, как усилить сигнал на длинной линии. Предложил батареи последовательно соединить.

— А поручик Ветров азбуку выучил быстрее всех, — добавлял Николай. — У него слух музыкальный. Стучит, как по нотам.

— Это хорошо, — кивал я. — Им скоро на трассу. Там музыки не будет. Там будет грязь, кровь и мат.

Но главное было не в технике. Главное было в головах.

На одной из последних лекций я снова вышел к доске.

— Господа, — сказал я. — Вы научились паять. Вы научились стучать ключом. Вы знаете закон сопротивления. Но есть еще один закон. Закон информационной войны.

Я написал на доске одно слово: «ДЕЗИНФОРМАЦИЯ».

— Телеграф — это канал. И враг может подключиться к нему. Враг может перехватить сообщение. Враг может отправить ложный приказ.

Они насторожились.

— Вы должны не просто передавать буквы. Вы должны защищать смысл. Коды. Шифры. Условные сигналы. Если вы чувствуете, что на линии чужой — меняйте частоту ударов. Используйте сленг. Обманывайте.

Я рассказал им про «Инженера». Не называя имен, не раскрывая деталей. Просто как пример того, что против нас играет не только природа, но и чей-то изощренный ум. Ум, который мог сделать точно такой же телеграф у Наполеона.

— Где-то там, — я махнул рукой на запад, — есть люди, которые тоже знают физику. Они будут пытаться нас заглушить. Они будут пытаться нас обмануть. Ваша задача — переиграть их. Вы — офицеры связи. Вы — нервы империи. Если нервы откажут — тело погибнет.

В день выпуска, перед отправкой на линию, ко мне подошел тот самый майор с сединой, Еропкин.

— Егор Андреевич, — сказал он, пожимая мне руку. — Честно скажу, когда нас сюда пригнали, мы думали — блажь. Но теперь…

Он посмотрел на ящик телеграфа, который держал под мышкой, как драгоценность.

— Теперь я понимаю. Мы не просто столбы ставим. Мы будущее строим. Спасибо.

Я смотрел, как они выходят из ворот училища. Все они разъедутся по всей линии — от Москвы до Вильно. Они будут мерзнуть в палатках, ругаться с интендантами, тянуть провода через буреломы.

Но теперь я знал: у меня есть не только завод в Подольске. У меня есть армия. Пусть маленькая, но моя. Интеллектуальная элита, которая понимает, что информация важнее штыка.

— Ну что, Егор Андреевич? — спросил Николай, стоя рядом со мной у окна. — Справились?

— Начало положено, Коля. Только начало.

Я повернулся к пустой аудитории. На доске все еще белело слово «ДЕЗИНФОРМАЦИЯ».

— Собирайся. Завтра едем в Подольск. А потом — на Запад. Пора проверить теорию практикой.

Подольский завод встретил нас не тишиной и запустением, а деловитым, низким гулом, от которого вибрировали стекла в моем временном кабинете. Григорий не подвел. Двор был расчищен до брусчатки, хотя снег валил не переставая. Полозья саней прочертили в этой снежной каше глубокие колеи, ведущие к приемным воротам.

— Ну, Егор Андреевич, принимайте хозяйство в полном объеме, — Григорий, встретивший нас у ворот, выглядел уставшим, но довольным. — План держим. Экструдеры молотят круглосуточно.

— С браком как? — первым делом спросил я, спрыгивая с саней.

— Был грех, в третью смену на прошлой неделе температура скакнула, — честно признался он. — Изоляция пошла пузырями.

— И?

— Партию в утиль, мастера смены оштрафовал, печника, что за тягой не уследил, выгнал к чертям, — отрубил Григорий. — Жестоко, но доходчиво. Теперь они на термометры молятся чаще, чем на иконы.

Я кивнул. Именно это мне и было нужно. Не слепое подчинение, а осознанная ответственность.

— Николай, — я обернулся к Фёдорову, который уже доставал свои блокноты. — Принимай технологическую часть. Проверь всё: от состава смеси до калибровки фильер. Если найдешь хоть малейшее отклонение — останавливай линию. Нам не нужны сюрпризы под Смоленском.

— Сделаю, Егор Андреевич, — Николай поправил пенсне и тут же умчался в цех, на ходу что-то объясняя встречному мастеру.

— А ты, Фёдор, — я посмотрел на Железнова. — Твоя задача — железо. Буры, крепления, штыри. Пройдись по кузнечному цеху. Посмотри, как там пневмомолоты себя чувствуют. Если надо — перебери, смажь, настрой. И посмотри, можно ли ускорить процесс нарезки резьбы. Мне кажется, там у нас узкое место.

Фёдор, крякнув, потянул свои огромные ручищи в стороны, разминаясь.

— Поглядим, барин. Если что — подкрутим. Местные кузнецы народ толковый, но ленивый. Им пинка для скорости не хватает.

Я оставил их заниматься делом, а сам заперся с Григорием в кабинете. Мне нужны были цифры. Сухие, скучные цифры, за которыми стояла судьба всей кампании.

— Смотрите, Егор Андреевич, — Григорий разложил передо мной амбарную книгу. — Медь идет стабильно. Строганов шлет обоз за обозом. С серой тоже перебоев нет. А вот с гуттаперчей…

— Что с ней? — напрягся я.

— Осталось на две недели работы. А новой пока не видно.

— Иван Дмитриевич обещал найти канал через Архангельск, — задумчиво проговорил я, барабаня пальцами по столу. — Англичане, конечно, блокаду держат, но контрабандисты народ ушлый. Ладно, это моя головная боль. Твоя задача — не снижать темп.

Весь день прошел в суете. Я мотался по цехам, проверял качество кабеля, ругался с интендантами, которые пытались подсунуть нам гнилые доски для катушек. К вечеру я валился с ног, но чувство тревоги, глодавшее меня в Москве, начало отступать. Машина работала. Скрипела, дымила, но работала.

На следующий день мы выдвинулись на Запад.

Трасса встретила нас ледяным ветром и бесконечной белой пустыней. Дорога на Смоленск была накатана, но стоило свернуть на просеку, где шла наша линия, как сани начинали вязнуть в глубоком снегу.

Первый участок, который строили еще до моего отъезда в Москву, выглядел неплохо. Столбы стояли ровно, как солдаты в строю, провод, покрытый инеем, черной нитью резал небо. Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем мрачнее становилась картина.

Под Можайском мы наткнулись на первый серьезный затор.

Инженерная рота, которой командовал пожилой капитан с красным, обветренным лицом, топталась на месте у небольшой речушки. Берега были крутые, заросшие кустарником, а лед на реке выглядел ненадежным.

— В чем дело, капитан? — спросил я, выбираясь из саней. — Почему стоим?

Капитан козырнул, но в глазах его читалась глухая тоска.

— Не можем перекинуть кабель, господин полковник. Лед тонкий, людей не держит. А лед ломать и вброд… сами понимаете, не май месяц.

Я подошел к обрыву. Речка была неширокая, метров тридцать, но течение по заберегам быстрое, полыньи парили на морозе.

— А «воздушку» кинуть? — спросил я.

— Пробовали. Веревку перебросили, начали кабель тянуть — он тяжелый, провисает, в воду макается. А там ледяная шуга, изоляцию дерет.

Я обернулся к своим спутникам.

— Николай, Фёдор. Ваш выход.

Николай подошел к краю, оценил расстояние.

— Фёдор, тащи лебедку и тот блок, что мы для натяжки придумали. И «кошку».

Через десять минут работа закипела. Фёдор, ловко орудуя «кошкой», зацепил крепкое дерево на том берегу. Николай рассчитал угол натяжения. Солдаты, под их командой, быстро собрали простую, но эффективную систему блоков.

— Тяни! — скомандовал Фёдор.

Канат натянулся, зазвенел струной. К нему на скользящих карабинах подвесили кабель.

— Пошел!

Кабель плавно пополз над водой, не касаясь ледяной каши. Через пять минут он был уже на том берегу.

Капитан смотрел на это с открытым ртом.

— Ловко… — пробормотал он. — А мы тут полдня голову ломали.

— Голову ломать не надо, капитан, — жестко сказал я. — Надо физику знать. И смекалку включать. Николай, покажи его унтерам, как этот узел вязать. Чтобы на следующей реке не застряли.

Мы двинулись дальше.

В Вязьме нас ждал сюрприз. Приятный. Участок здесь вел майор Еропкин, тот самый, из моего выпуска.

Когда мы подъехали к его лагерю, я увидел идеальный порядок. Палатки стояли ровно, дымились полевые кухни, а солдаты работали без лишней суеты. Но главное — я увидел буры. Те самые, сменные, что мы делали в Подольске.

Солдаты крутили их вчетвером, вгрызаясь в мерзлую землю.

— Раз-два, взяли! Раз-два, взяли! — командовал унтер.

Еропкин вышел нам навстречу, чисто выбритый, подтянутый.

— Здравия желаю, господин полковник! Участок номер семь, работы идут по графику. Опережение на полторы версты.

— Полторы версты? — удивился я. — Как удалось?

— А мы вашу науку применили, Егор Андреевич, — улыбнулся майор. — Помните, вы говорили про разделение труда? Так я своих разбил на тройки. Одни только бурят. Вторые столбы таскают и ставят. Третьи — верхолазы — только провод крепят. Никто не мешает друг другу, конвейер, как вы сказали, получается.

Я с уважением посмотрел на него.

— Молодец, майор. Ходатайствую к награде. А что с аппаратурой?

— В штабной палатке стоит. Связь с Москвой проверяем каждые два часа. Помехи есть, конечно, особенно к вечеру, но сигнал сносный.

Мы зашли в палатку. Там было тепло, пахло хвоей и сургучом. Молодой поручик сидел за аппаратом, что-то записывая в журнал.

— Поручик Ветров, — представил его Еропкин. — Лучший слухач.

Ветров вскочил, но я жестом усадил его обратно.

— Сиди, поручик. Связь есть?

— Так точно. Только что передали сводку погоды. В Москве метель.

Я подошел к аппарату. Ключ был отполирован до блеска.

— Фёдор, — кивнул я Железнову. — Проверь батареи.

— Все в норме, Егор Андреевич. Только кислоты бы подлить.

— Сделаем, — кивнул Еропкин. — У нас запас есть.

Это была идеальная картина. Но я знал, что так будет не везде.

И я не ошибся.

Под Дорогобужем мы въехали в настоящий хаос.

Здесь командовал какой-то присланный из Петербурга полковник, явно из «паркетных». Лагерь был разбит в низине, палатки утопали в жиже от снега, солдаты выглядели измотанными и злыми.

Столбы валялись вповалку, кабель был брошен прямо в грязь. Работы стояли.

Я нашел полковника в избе местного старосты, где он, развалившись на лавке, пил чай с баранками.

— Почему стоим? — спросил я с порога, не тратя время на приветствия.

Полковник лениво повернул голову.

— А вы кто таков будете, чтобы мне вопросы задавать?

Я молча достал мандат за подписью Каменского и положил перед ним на стол.

Полковник пробежал глазами бумагу, побледнел, вскочил, опрокинув чашку.

— Виноват… Не признал… Полковник Листьев.

— Докладывайте, Листьев. Почему люди не работают? Почему кабель в грязи?

— Так ведь… буры сломались, — заблеял он. — Земля — камень. Лопаты гнутся. А новые буры интендант не везет.

— Сломались? — я прищурился. — Фёдор, принеси один.

Железнов сходил и принес бур. Лезвие было выщерблено, спираль погнута.

— Как это случилось? — спросил Фёдор, осматривая инструмент. — Это ж рессорная сталь, её так просто не возьмешь.

— Ну… на камень налетели, наверное.

— На камень? — Фёдор хмыкнул. — Или кувалдой по нему лупили, когда застрял?

Листьев покраснел.

— Ну, было дело… Застрял, солдаты и… того…

Я вздохнул.

— Листьев! Собери офицеров. Срочно. Прямо здесь, в избе.

Через десять минут передо мной стояли пять офицеров роты. Вид у них был понурый.

— Значит так, господа, — начал я. — Вы не строители. Вы вредители. Вы портите казенное имущество и срываете сроки стратегической важности.

Я кивнул Фёдору.

— Покажи им, как надо.

Фёдор достал из своего мешка набор инструментов: напильники, молоток, запасные лезвия.

— Смотрите сюда, — его бас заполнил избу. — Бур — это не лом. Это точный инструмент. Если он уперся — не надо по нему долбить. Надо вынуть, очистить, проверить. Если лезвие затупилось — меняем. Вот так.

Он ловко открутил винты, снял старое лезвие и поставил новое.

— Пять минут делов. А вы его кувалдой… Эх, темнота.

Потом вышел Николай.

— А теперь про кабель, — его голос был тихим, но жестким. — Вы бросили его в грязь. Изоляция на морозе дубеет. Если по ней пройтись сапогом, да еще с гвоздями — будет микротрещина. Вода попадет внутрь — и всё. Замыкание. Весь участок переделывать.

Он достал кусок кабеля и показал срез.

— Видите? Это сложная химия. Это не веревка бельевая. С ним надо как с дамой обращаться. Нежно.

Офицеры слушали, опустив головы.

— Полковник Листьев, — я повернулся к командиру. — Вы отстраняетесь от командования. Сдадите дела своему заместителю. А сами поедете в Подольск, к Григорию Сидорову. Будете там на складе ящики таскать. Может, тогда поймете цену труда.

— Но позвольте! — взвился он. — Я офицер!

— А я полковник инженерной службы с чрезвычайными полномочиями, — отрезал я. — И если вы не хотите под трибунал за саботаж, то поедете в Подольск. Добровольно.

Я оставил Николая и Фёдора на этом участке на два дня. Они должны были навести здесь порядок, обучить людей и запустить процесс заново. Сам я поехал дальше, к Смоленску.

Там, на передовой, ситуация была самой тяжелой. Лес стоял стеной. Просеку рубили топорами, по пояс в тающем снегу.

Здесь не было буров. Только люди и топоры.

Я смотрел на солдат, которые валили вековые ели, и понимал: никакая техника здесь не поможет. Только воля.

— Держитесь, братцы, — говорил я им. — Еще немного. За нами Москва.

И они держались.

Через неделю я вернулся в Вязьму. Николай и Фёдор уже ждали меня там.

— Ну как? — спросил я.

— Наладили, — устало сказал Николай. — Листьев уехал. Заместитель его, капитан Сомов, оказался толковым мужиком. Просто боялся инициативу проявить. Мы ему показали, как паять скрутки, как изоляторы крепить. Дело пошло.

— А буры? — спросил я Фёдора.

— Починил, что мог. Остальные заменил. И, главное, кузнеца их местного научил лезвия править. Теперь не будут ждать обоза из Подольска, сами справятся.

— Отлично.

Мы сидели в палатке Еропкина, пили горячий сбитень. За пологом выла метель, но аппарат на столе Еропкина мерно пощелкивал.

— Москва на связи, — сказал Ветров. — Передают, что Каменский доволен темпом.

— Знаете, — сказал я своим друзьям. — Самое главное — это не провод. И не батареи.

— А что? — спросил Николай.

— Люди. Те, кого мы научили. Вот вы — Еропкин, вы — Ветров, Сомов. Григорий в Подольске. Они теперь не просто исполнители. Они — инженеры. И это уже не остановить.

Аппарат снова щелкнул.

— Егор Андреевич, — Ветров поднял голову. — Для вас лично. Шифровка.

Я взял ленту.

«Берг объявился в Вильно. Видели человека, похожего на него, у французского консульства. Будьте осторожны. И. Д.»

Я скомкал бумажку и бросил ее в печку.

— Ну что ж, — сказал я, глядя на огонь. — Значит, встреча неизбежна. Собирайтесь, господа инженеры. Нас ждет Смоленск. И, кажется, там будет жарко.