Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 12

Минута пятнадцать.

И тут аппарат ожил.

Щёлк.

Этот звук был слаще музыки ангельских труб.

Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.

Рычаг приёмника заплясал, выбивая чечётку по бумажной ленте. Пишущее перо, скрипя, начало выводить чёрные зигзаги.

— Приём! — крикнул второй оператор, сидевший на приёме, и подался вперёд, впиваясь глазами в ленту.

Каменский шагнул к аппарату, почти оттолкнув солдата плечом. Он смотрел на ползущую бумажную змею так, словно это была карта генерального сражения.

Лента ползла рывками, повинуясь ритму далёкой руки в Туле.

Я снова начал читать на слух.

«П…»

«О…»

«Д…»

«Т…»

«В…»

«Е…»

«Р…»

«Ж…»

«Д…»

«А…»

«Ю…»

«Подтверждаю», — выдохнул я. Но это было ещё не всё. Это было лишь начало. Самое главное шло следом.

В Туле должны были не просто сказать «приняли». Они должны были вернуть нам код. Зеркально. Чтобы доказать, что не ошиблись ни в одной цифре.

Аппарат застрекотал быстрее. Тот, кто сидел на ключе в Туле — а я подозревал, что это сам Соболев, судя по чёткому, уверенному почерку, — начал отбивать контрольную группу.

«Д… Е… Л… Ь… Т… А…»

Есть. Первое слово совпало.

«Семь…»

Каменский поднёс свой лист ближе к глазам, переводя взгляд с бумаги на ленту и обратно.

«Два…»

«Ноль…»

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит пламя в печи. Генералы свиты вытянули шеи, пытаясь разглядеть происходящее. Иван Дмитриевич подошёл ближе, нарушив приказ «стоять у стены», но никто его не остановил.

«З… Е… Н… И… Т…»

Совпадает. Господи, совпадает.

«Ч… Е… Т… Ы… Р… Е…»

Лента продолжала ползти. Каменский медленно кивал в такт каждому слову. Его лицо по-прежнему было маской, но напряжение в плечах начало спадать.

И вдруг аппарат замолчал. Пауза.

Но это был не конец. Соболев в Туле сделал отбивку. И начал передавать финальную фразу. Фразу, которой не было в исходном тексте. Фразу, которую должен был продиктовать фон Беринг, подтверждая, что он лично контролировал процесс.

«П… А… К… Е… Т…»

«В… С… К… Р… Ы… Т…»

«В… Е… Р… Н… О…»

«Б… Е… Р… И… Н… Г…»

Последний щелчок. Лента замерла. Оператор оторвал длинный кусок бумаги и, встав, двумя руками протянул его фельдмаршалу.

— Телефонограмма принята, Ваше Высокопревосходительство! Контрольная сверка произведена. Ошибок нет.

Каменский взял ленту. Он держал её в своих огромных руках бережно, почти нежно. Он перечитал текст ещё раз, от начала до конца, шевеля губами. Потом сравнил с листом, который всё это время держал в левой руке.

Медленно, очень медленно он свернул ленту в рулончик и положил её в карман мундира.

Затем он повернулся к нам.

Его взгляд изменился. Исчезла та давящая тяжесть, то подозрение, с которым он вошёл в эту комнату полчаса назад. Теперь он смотрел на нас не как на циркачей, а как на солдат, взявших неприступный редут.

— Господа, — пророкотал он, и голос его заполнил всё пространство залы. — Я старый человек. Я видел многое. Я видел, как рушатся крепости и как бегут армии. Но сегодня…

Он сделал паузу, обводя взглядом своих генералов, которые теперь смотрели на аппарат с суеверным уважением.

— Сегодня я увидел, как исчезло расстояние.

Он подошёл ко мне. Я инстинктивно выпрямился, готовый к любому вердикту.

Каменский протянул руку.

— Благодарю за службу, Егор Андреевич.

Я пожал его руку, чувствуя, как колоссальное напряжение последних месяцев, дней и особенно этих десяти минут начинает отпускать, оставляя после себя звенящую пустоту и невероятную лёгкость.

— Служу Отечеству, Ваше Высокопревосходительство.

Он кивнул. — Именно Отечеству. Вы дали нам меч, Воронцов. Длинный меч. Теперь наша задача — не дать ему затупиться.

Он резко повернулся к свите.

— Генерал Ливен!

— Я, Ваше Высокопревосходительство! — встрепенулся сухопарый.

— Подготовить приказ по армии. С сего дня телеграфная линия Москва-Тула считается действующим военным объектом первой категории. Охрана — как у пороховых складов. Любая попытка порчи имущества — военно-полевой суд на месте.

— Слушаюсь!

— Генерал Земцов!

— Я!

— Выделить финансирование на продолжение строительства. В полном объёме. И добавьте ещё двадцать процентов на непредвиденные расходы. Пусть строят до Смоленска. Нет, до Вильно!

— Будет исполнено!

Каменский снова посмотрел на меня. В его глазах плясали бесенята.

— А насчёт «верификации», Воронцов… Вы были правы. Минута задержки — это ничто по сравнению с сутками или неделями скачки. Я был неправ, торопя вас. Но на войне я буду торопить ещё сильнее. Привыкайте.

— Я привыкну, — улыбнулся я. — Главное, чтобы ваши адъютанты успевали читать.

Фельдмаршал хохотнул — коротко, басовито.

— Успеют. А не успеют — научим. Или заменим.

Он надел перчатки, снова становясь грозным командующим.

— Иван Дмитриевич, — кивнул он главе Тайной канцелярии. — Зайдите ко мне завтра в штаб. Обсудим… безопасность. Я хочу знать, кто пытался скупить гуттаперчу. И я хочу, чтобы этот человек пожалел, что вообще родился на свет.

— Он уже жалеет, Михаил Фёдорович, — мягко ответил Иван Дмитриевич. — Уверяю вас.

Каменский развернулся и направился к выходу. Свита, звеня шпорами и шелестя мундирами, потекла за ним. Двери захлопнулись, отсекая нас от мира большой политики и оставляя в тишине нашей победы.

Секунду мы стояли молча, не веря, что всё закончилось.

А потом комнату взорвал крик.

Это орал Александр. Он подпрыгнул, ударил кулаком воздух и заорал что-то нечленораздельное, полное дикого восторга. Николай сполз по стене на пол, плечи его тряслись — то ли от смеха, то ли от беззвучных рыданий.

Ефрейтор Прохоров, всё ещё сидевший за ключом, медленно поднял руки, посмотрел на свои пальцы, словно не узнавая их, и широко, по-детски улыбнулся.

Иван Дмитриевич подошёл к столу, где стояла забытая кем-то фляга с водой, и сделал долгий глоток прямо из горлышка.

— Ну, Егор Андреевич, — сказал он, вытирая губы. — Вы умеете устраивать представления. Я чуть не поседел, пока ждал этот ответ.

— Я сам чуть не поседел, — признался я, чувствуя, как ноги наконец-то перестают дрожать. — Но мы сделали это.

Я подошёл к окну. Метель улеглась. Над Москвой пробивалось солнце, играя на золотых куполах. Город лежал перед нами, огромный, древний, и теперь — связанный невидимой нитью с остальной страной.

Мы победили расстояние. Мы победили время.

Я прижался лбом к холодному стеклу.

— Николай, — сказал я тихо. — Отбей в Тулу. «Экзамен сдан. Всем спасибо. Всем водки. Соболеву — спать сутки».

— Готовьте списки на награждение, Егор Андреевич, — с улыбкой сказал Иван Дмитриевич. — Всех. От этого бравого ефрейтора до последнего землекопа, что долбил мерзлую землю. Россия должна знать своих героев.

Эйфория победы выветрилась быстрее, чем запах пороха на ветру. Я ещё не успел допить остывший чай, который мне сунул заботливый Николай, как дверь снова распахнулась. На пороге стоял адъютант Каменского — молодой, подтянутый, с лицом, не выражающим ничего, кроме служебного рвения.

— Господин Воронцов, — щёлкнул он каблуками. — Его Высокопревосходительство ожидает вас в своём кабинете. Немедленно.

Иван Дмитриевич, который в этот момент раскуривал трубку у окна, замер с горящей лучиной в руке. Мы переглянулись. «Немедленно» после триумфального ухода обычно означало две вещи: либо награду, либо плаху. Но Каменский был не из тех, кто раздаёт пряники сразу после кнута.

— Идите, Егор Андреевич, — кивнул глава Тайной канцелярии, выпуская облако сизого дыма. — Фельдмаршал не любит ждать. Я присоединюсь позже, нужно отдать распоряжения по охране периметра.

Я накинул шубу, чувствуя, как снова наваливается свинцовая усталость, которую на время отогнал адреналин успеха. Ноги гудели, в голове шумело. Но отказать Каменскому было всё равно что попытаться остановить лавину голыми руками.

Кабинет, который занял фельдмаршал в этом же особняке, был обставлен с той спартанской простотой, которая свойственна людям, живущим войной. Никаких ковров, никаких картин. Огромный стол, заваленный картами, несколько стульев и походная кровать в углу, застеленная грубым сукном.

Каменский стоял у стола, склонившись над картой западных губерний. Он даже не обернулся, когда я вошёл.

— Ваше Высокопревосходительство, вызывали?

— Закройте дверь, Воронцов. И подойдите сюда.

Я выполнил приказ. Фельдмаршал выпрямился, хрустнув суставами, и посмотрел на меня своим тяжёлым, буравящим взглядом. В этом взгляде не было и следа той минутной теплоты, что промелькнула в зале с телеграфом. Сейчас передо мной снова стоял главнокомандующий, для которого люди были лишь ресурсом. Шашками на доске.

— Вы показали мне фокус, — начал он без предисловий. — Хороший фокус. Полезный. Вы доказали, что можете связать два города за двести вёрст. Это похвально.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Но Тула — это тыл. Глубокий, безопасный тыл. А война будет здесь.

Его палец, толстый, с обкусанным ногтем, ткнул в карту. Западная граница. Польша. Неман.

— Наполеон собирает силы. Мои лазутчики докладывают, что скоро его Великая Армия будет стоять у наших ворот. Шестьсот тысяч штыков, Воронцов. Шестьсот тысяч! А у нас? Разбросанные корпуса, плохие дороги и фельдъегеря, которые тонут в грязи или замерзают в сугробах.

Он поднял на меня глаза.

— Мне не нужна связь с Тулой, чтобы узнать, сколько самоваров вы там склепали. Мне нужна связь с армией, которая будет истекать кровью на границе. Мне нужно знать, где французы, раньше, чем они перейдут реку.

Я понимал, к чему он клонит, но разум отказывался верить в масштаб задачи.

— Ваше Высокопревосходительство… — начал я осторожно.

— Молчать, — не повышая голоса, оборвал он. — Слушать приказ. Вы, господин Воронцов, назначаетесь главным ответственным за строительство Западной телеграфной линии. Маршрут: Москва — Смоленск — Минск — Вильно. И далее к границе.

Я поперхнулся воздухом.

— Вильно? Но это… это тысячи вёрст! Зимой! По лесам и болотам!

— Я знаю географию, Воронцов, — отрезал Каменский. — И я знаю календарь. Сегодня конец декабря. К лету линия должна быть в Смоленске.

— Это невозможно, — вырвалось у меня. — Ваше Высокопревосходительство, при всем уважении… Мы шли до Москвы на пределе сил. Люди вымотаны. Гуттаперчи нет, мы едва нашли замену. Зима только началась, впереди крещенские морозы. Землю ломами не взять, её взрывать придётся!

Каменский ударил кулаком по столу. Карты подпрыгнули.

— Невозможно? — прорычал он, нависая надо мной. — Невозможно было перейти Альпы, но Суворов перешёл! Невозможно было взять Измаил, но мы взяли! А вы мне про мёрзлую землю толкуете?

Он обошёл стол и встал вплотную ко мне. От него пахло табаком, старой кожей и той особой, тяжёлой аурой власти, которая может раздавить человека не хуже пресса.

— Вы не поняли, кто вы теперь, Воронцов. Вы больше не барин-изобретатель, который играет в свои игрушки. Вы — инструмент Империи. Вы — ресурс. Такой же, как порох, как сталь, как солдатское мясо. И я буду использовать этот ресурс до конца. До последнего вашего вздоха, если понадобится.

Я смотрел ему в глаза и понимал: он не шутит. Для этого человека не существовало слова «нельзя», когда речь шла о выживании государства. Он готов был уложить в эти болота тысячи людей, включая меня, лишь бы получить преимущество над корсиканцем.

— Мне нужны люди, — сказал я глухо. — Не сотни. Тысячи. Мне нужны полки. Мне нужны обозы с продовольствием. Мне нужны полномочия судить нарушителей и непокорных на месте.

— Вы получите всё, — кивнул Каменский. — Я подпишу указ о создании отдельного Инженерно-телеграфного корпуса. Вы получите звание… скажем, полковника по инженерной части. Чтобы любой генерал на местах не смел вам перечить. Вы получите право первой руки на любых складах вдоль тракта.

— А материалы? Медь? Кислота? Стекло?

— Реквизируйте. Покупайте. Изымайте. Мне плевать. Тайная канцелярия обеспечит прикрытие. Иван Дмитриевич уже получил соответствующие инструкции.

Он вернулся к столу и взял перо.

— Работы начать через неделю.

— Через неделю⁈ — я чуть не рассмеялся в голос. Это было безумие. — Ваше Высокопревосходительство, людям нужно хотя бы отоспаться! Нам нужно провести ревизию оборудования, подготовить новые партии изоляторов…

— Наполеон не даст вам отоспаться, — Каменский быстро писал что-то на листе гербовой бумаги. Перо скрипело, как нож по стеклу. — Через неделю первая партия должна выйти из Москвы в сторону Можайска. Вы будете строить участками. Одни рубят просеки, вторые ставят столбы, третьи тянут провод. Конвейер, Воронцов. Вы же любите это слово? Конвейер.

Он закончил писать, посыпал чернила песком и протянул мне лист.

— Это приказ о вашем назначении. С этой минуты вы подчиняетесь только мне и Господу Богу. И поверьте, я буду спрашивать строже, чем Он.

Я взял бумагу. Она была ещё тёплой от его руки. Буквы плясали перед глазами. «Полковник…», «…полномочия…», «…смертная казнь за саботаж…».

— Я не военный, — тихо сказал я. — Я не умею командовать полками.

— Научитесь, — равнодушно бросил Каменский, уже потеряв интерес к моей душевной организации. Он снова склонился над картой, двигая оловянных солдатиков. — У вас есть талант организатора. Вы заставили работать эту чёртову проволоку, когда все мои генералы смеялись. Теперь заставьте работать людей.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное одобрение.

— Вы совершили чудо, Воронцов. Беда чудотворцев в том, что от них всегда требуют нового чуда. И желательно покрупнее.

— А если я не справлюсь? — спросил я прямо. — Если физика окажется сильнее вашего приказа? Если провода лопнут от мороза под Смоленском?

Каменский усмехнулся. Страшной, кривой усмешкой.

— Тогда, полковник, вы будете завидовать тем, кто замёрз в сугробах. Потому что я найду вас даже в аду и заставлю тянуть этот кабель зубами.

Он махнул рукой, отпуская меня.

— Ступайте. У вас неделя. И, Воронцов…

Я замер у двери.

— … Спасибо за Тулу. Это было красиво. А теперь идите и сделайте мне грязно, кроваво, но эффективно.

Я вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный. В коридоре меня ждал Иван Дмитриевич. Он посмотрел на моё лицо, на скомканный лист в моей руке, и всё понял без слов.

— Смоленск? — спросил он тихо.

— Смоленск, — выдохнул я. — Через неделю начало.

Глава Тайной канцелярии покачал головой, но в его глазах не было сочувствия. Только холодный расчёт.

— Что ж, Егор Андреевич. Поздравляю с повышением. Кажется, мы вступаем в большую игру.

— Мы вступаем в ад, Иван Дмитриевич, — ответил я, пряча приказ в карман. — В ледяной ад.

— Зато в хорошей компании, — усмехнулся он. — Идёмте. Нам нужно выпить. И начать планировать невозможное. Ведь именно это у вас получается лучше всего.

Коньяк в бокале был тёмным, густым и пах так, словно вобрал в себя солнце южной Франции, которого нам так не хватало в этой заснеженной Москве. Иван Дмитриевич крутил пузатый снифтер в пальцах, глядя на янтарные блики, отражающиеся от пламени свечи. Мы сидели в его временной резиденции — небольшом, но уютном особняке на окраине, куда сбежали от штабной суеты и тяжелого взгляда Каменского.

— Смоленск, — задумчиво произнёс глава Тайной канцелярии, словно пробуя слово на вкус. — Больше трехсот вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и буреломам. Зимой.

Я сделал глоток. Жидкость обожгла горло приятным огнём, немного проясняя мысли, которые последние полчаса метались в голове, как испуганные птицы.

— Это безумие, — сказал я прямо. — И вы это знаете, Иван Дмитриевич. Каменский — великий стратег, но он видит карту, а не землю. Он видит красную линию от Москвы до границы, а я вижу промерзший грунт, который не берет лом. Я вижу людей, которые будут умирать от воспаления легких, пытаясь выполнить план.

Иван Дмитриевич усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Фельдмаршала не интересует цена, Егор Андреевич. Его интересует результат. И он прав. Если Наполеон перейдет Неман, а мы будем слепы и глухи, цена будет куда выше. Тысячи замерзших землекопов — это ничто по сравнению с разгромом армии.

— Я не о гуманизме сейчас, — отмахнулся я, ставя бокал на стол. — Я об эффективности. Каменский хочет, чтобы я лично командовал стройкой. Чтобы я мотался по лесам, орал на унтеров и проверял, как вбивают колышки.

Я встал и прошелся по комнате.

— Но я не прораб, Иван Дмитриевич. И не полковник инженерных войск, хоть мне и суют этот чин. Я инженер. Изобретатель. Организатор производства. Если я увязну в болотах под Смоленском, кто будет делать аппараты? Кто наладит выпуск провода в промышленных масштабах? Кто обеспечит эти тысячи верст изоляторами?

Иван Дмитриевич внимательно посмотрел на меня.

— Вы предлагаете саботаж?