Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 18

Маршрут я проложил не как обычный путешественник, стремящийся добраться из точки А в точку Б по кратчайшей прямой. Мой путь лежал зигзагом — от одной ретрансляционной станции к другой. Мне нужно было не просто вернуться в строй, мне нужно было лично пощупать пульс той системы, которую мы создали. Убедиться, что артерии не забиты тромбами лени или страха.

Первая станция ждала нас всего в пятидесяти верстах от Тулы. Это была простая изба, выделенная местным старостой, но над крышей гордо торчала мачта с изоляторами, а внутри, я знал, гудела жизнь.

Мы подъехали к ней, когда солнце уже клонилось к закату.

— Жди здесь, — бросил я Захару, спрыгивая с саней в рыхлую кашу.

Внутри пахло кислым запахом гальванических элементов и дешевым табаком. Дежурный телеграфист, совсем юный унтер-офицер, при виде меня вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул.

— Сидеть! — гаркнул я. — Докладывай обстановку.

— Егор Андреевич! — голос парня дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Канал чист. Помехи минимальные. Депеш особой важности за последние три часа не поступало. Кроме одной…

Он замялся, метнув взгляд на аппарат, словно тот был живым существом, способным укусить.

— Ну? — я подошел к столу, снимая перчатки. — Что за депеша?

Унтер протянул мне узкую бумажную ленту, уже отрезанную и подклеенную к бланку.

— Лично вам, господин полковник. Пришла десять минут назад. Шифровка по каналу «Зенит».

Я взял ленту. Сердце пропустило удар. «Зенит» — это был личный код Ивана Дмитриевича. Канал, который использовался только в крайних случаях.

Текст был коротким. Рубленым. Как удар хлыста.

«Начинаем захват. Мои люди ждут Вас в Подольске. Без самодеятельности. И. Д.»

Я перечитал сообщение дважды. Буквы плясали перед глазами.

Захват.

Значит, они нашли его. Нашли «Инженера». Или Берга, как он себя называл. Того, кто скупал гуттаперчу, кто знал про вулканизацию, кто прислал мне тот проклятый портсигар с посланием из будущего.

«Без самодеятельности».

Я усмехнулся. Иван Дмитриевич знал меня слишком хорошо. Он понимал, что, узнав о местонахождении моего «коллеги», я захочу рвануть туда и посмотреть ему в глаза. Спросить: «Кто ты? Откуда? Зачем ты здесь?»

Но приказ есть приказ. И здравый смысл подсказывал, что глава Тайной канцелярии прав. Берг — не просто изобретатель-конкурент. Он шпион, диверсант, и, возможно, убийца. И брать его должны профессионалы, а не инженер с револьвером в кармане.

Я скомкал ленту и сунул ее в карман.

— Всё в порядке, унтер, — сказал я, заметив, как напряженно смотрит на меня парень. — Обычная служебная переписка.

Я прошелся по тесной комнатке, заглянул за ширму, где стояли батареи.

— Кислоту когда меняли?

— Вчера утром, господин полковник! По графику! Плотность проверена!

Я подошел к банкам. Электролит был прозрачным, пластины чистыми. Никакого белого налета сульфатации. Клеммы блестели, смазанные жиром.

— Журнал покажи.

Парень метнулся к столу, подал мне амбарную книгу. Я пролистал последние страницы. Записи велись аккуратно, почерк четкий, время проставлено до минуты.

— Молодец, — я вернул журнал. — Службу знаешь. Если кто спросит — я здесь был, проверку провел. Замечаний нет.

— Рад стараться!

Я вышел на крыльцо. Ветер усилился, швыряя в лицо мокрую крупу.

Внеплановая проверка показала, что система работает. Но теперь эта система гнала меня вперед быстрее, чем любой приказ Каменского.

— В Подольск, Захар, — сказал я. — И гони так, будто за нами черти гонятся.

Захар, который по моему тону понял, что шутки кончились, лишь коротко кивнул и подобрал вожжи.

— Дорога дрянь, Егор Андреевич, — буркнул он, глядя на темнеющий тракт. — Развезло всё.

— Знаю. Но нам надо успеть.

Путь до Подольска превратился в пытку.

Зима, еще недавно державшая землю в железном кулаке, вдруг ослабила хватку. Приближающаяся весна, ранняя и грязная, превратила дороги в месиво.

Это был не снег и не лед. Это была густая, чавкающая субстанция, смесь глины, воды и подтаявшего наста.

Моя подвеска на кожаных ремнях, которой я так гордился, работала на пределе. Каждый удар отдавался в позвоночнике тупой болью.

Ночевали мы на постоялом дворе, не доезжая Серпухова, всего три часа. Я провалился в сон мгновенно, едва голова коснулась жесткой подушки, и так же мгновенно проснулся от толчка Захара.

— Пора, Егор Андреевич. Лошадей сменили.

Утро встретило нас серым туманом и моросью.

Мы ползли. Именно ползли, потому что ехать быстрее было невозможно. Лошади выбивались из сил, их бока ходили ходуном, от шкур валил пар. Захар, обычно молчаливый, то и дело подбадривал их, то ласковым словом, то крепким ругательством.

Я сидел и смотрел на проплывающие мимо унылые пейзажи. Черные деревья, серые поля, грязные деревни.

В голове крутилась одна мысль: Подольск.

Там, в дыму заводских труб, сейчас решалось что-то важное. Иван Дмитриевич не стал бы поднимать тревогу и лично руководить операцией из-за мелочи. Если он написал «начинаем захват», значит, сеть, которую он плел месяцами, наконец-то затянулась.

Мы въехали в Подольск только к обеду следующего дня.

Город встретил нас привычным уже шумом и гарью. Но сегодня этот шум казался мне иным. В нем слышалось напряжение.

Мы, забрызганные грязью, прогрохотали по мостовой и свернули к заводским воротам.

Здесь всё было как обычно: очередь из подвод с сырьем, крики приказчиков, гул паровых машин. Григорий держал темп, завод работал как часы.

Но я искал глазами не это.

Я искал зеленые мундиры жандармов. И я их увидел.

Они не стояли в оцеплении, не бросались в глаза. Но опытный взгляд выхватывал детали: вот у склада стоят двое крепких парней в штатском, но с армейской выправкой. Вот у проходной, вместо сонного вахтера, дежурит незнакомый унтер с цепким взглядом.

Захар остановил лошадей у крыльца конторы.

— Приехали, Егор Андреевич, — выдохнул он, вытирая пот со лба.

Я ворвался в контору Подольского завода, едва не сорвав дверь с петель. Захар, пыхтя, ввалился следом, на ходу отряхивая с себя килограммы дорожной грязи.

В кабинете, который я ещё недавно считал своим временным убежищем, было тихо и накурено так, что хоть топор вешай. Но табак был не мой и не григорианский — пахло дорогим столичным зельем, смешанным с ароматом крепкого кофе.

Иван Дмитриевич сидел за моим столом. Он выглядел так, словно не спал трое суток, но при этом умудрялся сохранять пугающую ясность взгляда. Его мундир был расстегнут, на столе, поверх моих производственных графиков, лежала карта Москвы и стопка серых папок с грифом «Особой важности».

— Живой, — констатировал он, поднимая на меня глаза. В голосе не было ни радости, ни облегчения — сухая фиксация факта. — Садитесь, Егор Андреевич. Кофе будете? Правда, он уже остыл.

— К чёрту кофе, — я швырнул шапку на подоконник и рухнул на стул напротив. — Иван Дмитриевич, какого дьявола? «Начинаем захват»? Почему я узнаю об этом последним? Почему в телеграмме?

Глава Тайной канцелярии медленно подвинул ко мне одну из папок.

— Потому что вы, мой друг, слишком эмоциональны. Вы инженер, вы творец. А охота на зверя требует холодной головы и отсутствия… личных счетов.

Он сделал глоток из чашки и поморщился.

— Пока вы учили офицеров азбуке Морзе и писали уставы, я делал свою работу. Грязную, скучную, но необходимую. Вы ведь помните те фальшивые чертежи, что мы подбросили? И ту историю с гуттаперчей?

— Помню, — буркнул я, чувствуя, как адреналин сменяется глухой усталостью. — Кто-то скупил всё в Петербурге.

— Да. И не только. — Иван Дмитриевич откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок. — Мы начали раскручивать этот клубок с конца. С купца, на чьё имя был оформлен груз. Обычный подставной болван, зиц-председатель. Но он вывел нас на посредника. А тот — на склад в Лефортово.

Я слушал его, и перед глазами вставала картина той невидимой войны, которая шла в московских переулках, пока я прокладывал кабель в лесах.

— Я не стал брать склад штурмом, — продолжал Иван Дмитриевич. — Слишком мелко. Мы установили наблюдение. Круглосуточное. Мои люди сменялись каждые четыре часа. Мы фиксировали каждого, кто входил и выходил. Грузчики, приказчики, посыльные… И вот три дня назад удача улыбнулась нам.

Он вытащил из папки листок — карандашный набросок. Узкое лицо, бегающие глаза, неприметная одежда.

— Курьер. Он вышел со склада с пакетом за пазухой. Нервничал. Оглядывался. Мои люди вели его через пол-Москвы. Он петлял, менял извозчиков, заходил в трактиры через парадное и выходил через чёрный ход. Профессионал, скажу я вам, но… недостаточно хороший.

Иван Дмитриевич усмехнулся, но улыбка эта напоминала оскал волка.

— Мы взяли его в глухом тупике у Хитрова рынка. Тихо, без шума. Мешок на голову — и в карету.

— И он заговорил? — спросил я.

— Не сразу. — Иван Дмитриевич деликатно умолчал о методах допроса, и я был благодарен ему за это. — Он оказался крепким орешком. Фанатик. Твердил что-то о «новом мировом порядке» и «великой миссии». Но у каждого человека есть болевая точка. Мы нашли её.

Он подвинул ко мне листок бумаги, исписанный неровным, дёрганым почерком.

— Читайте. Это расшифровка того, что было в пакете.

Я взял листок. Текст был коротким, но от него повеяло могильным холодом.

«Проект „Перелом“ в финальной стадии. Связь с „Орлом“ установлена. Жду подтверждения даты. Груз готов к отправке. Инженер».

— «Перелом»… — прошептал я. — Что это значит?

— Мы пока не знаем деталей, но курьер раскололся насчёт адресата. И насчёт отправителя. — Иван Дмитриевич подался вперёд, и его голос упал до шёпота. — Егор Андреевич, мы всё это время искали дворянина. Старого масона, обиженного на власть. Или иностранного шпиона с богатой биографией.

— И кто он?

— Никто.

Я непонимающе уставился на него.

— В смысле — никто?

— Призрак. Человек без прошлого. — Иван Дмитриевич постучал пальцем по столу, отбивая ритм. — Мы проверили всё. Полицейские архивы, дворянские книги, списки гильдий, иностранные реестры. Человека с описанными приметами и именем «Леонтий Фёдорович Берг» не существовало в природе до весны прошлого года. Он появился в Москве ниоткуда. С деньгами, со связями, со странными знаниями. У него нет родителей, нет имения, нет полкового прошлого. Чистый лист.

Меня словно током ударило. Пазл сложился с сухим щелчком.

Человек без прошлого. Появился год назад. Знания, опережающие время.

— Он такой же, как я, — сказал я глухо. Это был не вопрос.

— Именно, — кивнул Иван Дмитриевич. — Только вы, Егор Андреевич, «вселились» в тело известного шалопая Воронцова, у которого была биография, родня и репутация. А этот… Этот, похоже, пришёл в своём теле. Или занял тело бродяги, которого никто не знал. Но суть в другом. Мы нашли его логово.

Иван Дмитриевич развернул карту Москвы. Красный крест стоял в районе Мясницкой.

— Особняк купца третьей гильдии, который якобы уехал на Урал. Берг снимает его уже полгода. Охрана — наёмники, причём не наши лапотники, а, судя по выправке, бывшие военные, возможно, дезертиры или иностранцы. Дом превращён в крепость. Решётки, запоры, и, как докладывают мои люди, какая-то хитрая сигнализация.

— Электрическая? — быстро спросил я.

— Скорее всего. Провода вдоль забора. Мои агенты боятся подходить близко.

— Почему вы не взяли его сразу? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Если вы знаете, где он…

— Потому что мне нужен не только он, — жёстко оборвал меня глава Тайной канцелярии. — Мне нужна вся сеть. В записке упомянут «Орёл». Это явно связной от Наполеона. Мы перехватили сообщение о встрече. Она должна состояться завтра ночью. Там, в особняке.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я ждал этой встречи. Я хочу накрыть их всех разом. И Берга, и французского резидента, и документы по «Проекту Перелом». Если бы мы ударили раньше, «Орёл» ушёл бы, а Берг мог успеть уничтожить бумаги.

Я встал и прошёлся по кабинету. Ноги гудели после дороги, но сидеть я не мог.

— Значит, завтра…

— Да. Группа захвата уже сформирована. Лучшие егеря, жандармы. И… я подумал, что вам стоит там быть.

Я резко остановился.

— Мне? Вы же сказали — «без самодеятельности».

— Самодеятельность — это когда вы с револьвером лезете на рожон. А участие в санкционированной операции в качестве технического консультанта — это служба. — Иван Дмитриевич криво усмехнулся. — Там провода, Егор Андреевич. Сигнализация. Ловушки. Мои люди умеют ломать двери и стрелять, но они не знают, что может придумать человек из двадцать первого века. Мне нужно, чтобы вы обезвредили его «сюрпризы».

— Я готов, — ответил я не раздумывая.

— Я не сомневался. Но учтите: приказ — брать живым. Мне нужно знать, что он знает. Мне нужно знать, что такое «Перелом». И почему он так ненавидит этот мир… и вас лично.

— Меня?

— О да. Курьер сказал, что Берг часто поминает вас. Называет «коллегой-идиотом», который «играет в песочнице». Он считает вас помехой, которую нужно устранить. Но не убить сразу, а… унизить. Показать превосходство.

Я вспомнил портсигар. Письмо. «Резиноид — дрянь».

— Он высокомерен, — сказал я. — Это его слабость.

— Надеюсь. — Иван Дмитриевич начал собирать бумаги. — Отдыхайте, полковник. Вы выглядите как мертвец. Завтра нам понадобятся все ваши силы. Выезжаем на рассвете.

Я кивнул, но знал, что не усну.

Человек без прошлого. Призрак с Мясницкой.

Я подошёл к окну. Заводской двор был залит светом электрических дуговых ламп, которые мы успели поставить перед моим отъездом.

Где-то там, в Москве, сидел человек, который читал те же учебники истории, что и я. Который знал про Бородино, про пожар Москвы, про Березину. И он хотел это изменить. Не спасти, как я пытался, а сломать. «Перелом».

Что он готовит? Бомбу? Химическое оружие? Или что-то, о чём я даже не догадываюсь?

В дверь постучали. Вошёл Григорий, держа в руках поднос с дымящимся чайником и тарелкой бутербродов.

— Поешьте, Егор Андреевич, — тихо сказал он. — Захар сказал, вы в дороге маковой росинки не ели.

Я посмотрел на него. На его простое, честное лицо, перепачканное сажей. На этот завод, который гудел за стеной, выплевывая километры кабеля. Это был мой ответ. Мой «проект».

— Спасибо, Гриша, — я взял бутерброд, чувствуя, как просыпается зверский голод. — Как производство?

— Норма. Медь есть, сера есть. Военные довольны.

— Хорошо. — Я откусил хлеб. — Береги завод, Гриша. Завтра может случиться всякое.

Григорий не стал задавать вопросов. Он просто кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь.

Я остался один на один с картой Москвы и красным крестом на Мясницкой.

Завтра. Завтра я посмотрю в глаза своему отражению в кривом зеркале времени.

Москва в предрассветный час казалась вымершей. Мясницкая улица тонула в вязком, сыром тумане, который глушил звуки и размывал очертания домов. Особняк, отмеченный красным крестом на карте Ивана Дмитриевича, возвышался темной глыбой за высоким забором. Окна были темны, словно дом ослеп или притворился мертвым.

Мы сидели в карете, припаркованной в переулке, в двухстах метрах от ворот. Иван Дмитриевич, спокойный, как удав перед броском, проверял капсюльный пистолет. Я же чувствовал, как по спине, несмотря на холод, течет липкий пот.

— Время, — тихо произнес глава Тайной канцелярии, захлопывая крышку карманных часов. — Пора побеспокоить нашего друга.

Мы вышли из кареты. Вокруг уже бесшумными тенями скользили фигуры. Это были не обычные жандармы в мундирах, звенящие шпорами и саблями. Это были «волкодавы» Ивана Дмитриевича — люди в темных суконных куртках, мягких сапогах и картузах, надвинутых на глаза. Никакого лишнего железа, никакого блеска. Только короткие, тяжелые штуцеры, тесаки и пистолеты за поясом.

— Егор Андреевич, вы за мной, — шепнул Иван Дмитриевич. — В пекло не лезть. Ваша задача — смотреть. Смотреть на провода, на замки, на все, что может щелкнуть или взорваться.

Мы двинулись к забору. Группа захвата разделилась: часть ушла к задним воротам, чтобы отрезать отход, основная ударная группа сосредоточилась у калитки.

Командир штурмовой группы, коренастый мужик с перебитым носом, поднял руку, призывая к тишине. Он кивнул на забор.

Я подошел ближе, щурясь в полумраке. Вдоль верхней кромки забора, едва заметная на фоне темного дерева, тянулась тонкая медная проволока. Она не была похожа на колючую защиту. Она была натянута на крошечные фарфоровые изоляторы.

— Сигнализация, — одними губами произнес я, оборачиваясь к Ивану Дмитриевичу. — Замкнутый контур. Если перерезать — цепь разомкнется, и внутри зазвонит колокол. Или наоборот — замкнется.

— Можете обезвредить?

Я достал из кармана кусачки с изолированными гуттаперчей ручками — мой личный инструмент, который я предусмотрительно прихватил с собой.

— Нужно шунтировать, — прошептал я. — Дайте кусок провода.

Один из агентов протянул мне моток. Я зачистил концы ножом. Осторожно, затаив дыхание, я прикрутил перемычку к проволоке с двух сторон от предполагаемого места разреза. Теперь ток пойдет в обход.

Щелк.

Я перекусил основную жилу между контактами перемычки.

Тишина. Ни звона, ни криков. Дом продолжал спать.

— Чисто, — выдохнул я.

Иван Дмитриевич кивнул командиру. Тот сделал едва уловимое движение пальцами.

Двое агентов подсадили третьего. Тот перемахнул через забор с кошачьей ловкостью, спрыгнул на ту сторону. Через секунду послышался тихий скрип отодвигаемого засова. Калитка приоткрылась.

— Вперед, — скомандовал Иван Дмитриевич шепотом, который был громче крика.

Мы вошли во двор. Здесь пахло мокрым снегом и конским навозом — где-то в глубине двора была конюшня. Дом нависал над нами, угрожающий и молчаливый. Парадное крыльцо с массивными дубовыми дверями выглядело неприступным.

Агенты двигались быстро, прижимаясь к стенам. Они знали свое дело. Никто не топал, никто не лязгал оружием. Это был балет смерти.

Группа подошла к двери. Один из бойцов достал ломик, другой — какой-то хитрый инструмент, похожий на коловорот.

— Ломайте, — тихо приказал командир.

Скрежет металла о металл прозвучал в тишине как выстрел. Замок хрустнул, поддаваясь грубой силе. Дверь распахнулась.

И в этот момент тишина взорвалась.

Это не было похоже на беспорядочную пальбу сонных сторожей. Это был шквал.

Из темного проема двери, из окон первого этажа, где вдруг выбило стекла, ударили вспышки.

Бах-бах-бах-бах!

Звук был странным. Сухим, резким и пугающе частым.

Два агента, шедшие первыми, рухнули на крыльцо, словно подрубленные. Их отбросило назад с такой силой, что я понял — калибр там серьезный.

— В укрытие! — заорал Иван Дмитриевич, сбивая меня с ног и толкая за каменную тумбу у крыльца.

Над головой свистнуло, и от стены дома отлетела щепа.

Я лежал, вжимаясь щекой в грязный снег, и слушал.

Бах-бах-бах… Пауза… Щелчок… Бах-бах-бах.

— Револьверы! — крикнул я, перекрывая шум боя. — У них револьверы!

— Что⁈ — Иван Дмитриевич, приподнявшись, выстрелил в ответ из своего пистолета в темный проем окна.

— Многозарядные! — пояснил я, чувствуя, как холодеет внутри. — Они не перезаряжают после каждого выстрела!

Это меняло всё. Агенты Тайной канцелярии были вооружены лучшим оружием империи — штуцерами и пистолетами, но это было однозарядное оружие. Выстрелил — тратишь драгоценные секунды на перезарядку. А те, кто сидел внутри, поливали нас огнем с плотностью, недоступной для 1811 года.

Наши «волкодавы» оправились от первого шока. Они рассыпались по двору, укрываясь за деревьями, за углом каретного сарая, и открыли ответный огонь. Загремели тяжелые выстрелы штуцеров. Стекла на втором этаже брызнули осколками.

— Гранату! — рявкнул командир штурмовой группы, прижимаясь к стене у самого входа.

Один из бойцов достал из подсумка чугунный шар, чиркнул запалом и швырнул его в распахнутую дверь.

Взрыв ухнул глухо, внутри дома, выбив облако пыли. Стрельба из холла стихла.

— Пошли! Пошли! — заорал командир.

Тройка агентов рванулась внутрь, переступая через тела товарищей.

Мы с Иваном Дмитриевичем поднялись и побежали следом.

Внутри пахло пороховой гарью, известкой и кровью. Холл был затянут дымом. Где-то наверху, на лестнице, слышался топот и крики на смеси французского и немецкого.

— Держать лестницу! — командовал наш офицер, прячась за перевернутым диваном.

С галереи второго этажа снова ударили выстрелы. Пули цокали по мраморному полу, высекая искры.

Я выглянул из-за косяка и увидел их.

Защитники «Инженера» не были похожи на обычных наемников. Они были одеты в странные жилеты с множеством карманов, их лица закрывали черные повязки. Но главное — оружие. В руках одного из стрелков я увидел нечто с длинным стволом и вращающимся барабаном.

— Револьверный карабин, — прошептал я, не веря своим глазам. — Кольт еще пешком под стол ходит, а у них уже карабины…

— Огонь на подавление! — скомандовал Иван Дмитриевич.

Наши агенты дали залп. Стрелок на галерее дернулся и перевалился через перила, рухнув вниз с глухим стуком. Его оружие с лязгом ударилось о пол.

Я рванулся к трофею, но тут сверху прилетело что-то маленькое и темное.

— Ложись! — заорал я, узнав характерную форму.

Это была не бомба с фитилем. Это был ребристый цилиндр.

Я успел откатиться за колонну.

Бабах!

Взрыв был не столько мощным, сколько ослепительным. Яркая вспышка магния (или чего-то похожего) резанула по глазам даже через закрытые веки, а грохот ударил по ушам, как молот по наковальне.

Светошумовая. Примитивная, кустарная, но светошумовая граната.

В холле воцарился хаос. Агенты, ослепленные и оглушенные, беспорядочно палили в потолок. Кто-то стонал, хватаясь за голову.

— Наверх! Не давать им опомниться! — Иван Дмитриевич, который, видимо, успел отвернуться, благодаря моему окрику, уже был на ногах. Лицо его было перекошено от ярости. Он выхватил саблю у убитого агента и рванулся к лестнице.

Сопротивление было бешеным. Каждый метр, каждая ступенька давались с боем. Охрана Берга знала планировку, у них было превосходство в скорострельности и технике. Они отступали грамотно, огрызаясь плотным огнем, прикрывая друг друга.

Я поднял с пола тот самый револьверный карабин, выпавший из рук убитого наемника. Тяжелый, грубовато сделанный, но надежный. Барабан на шесть патронов. Капсюльный. Я взвел курок. Механизм щелкнул четко, маслянисто.

Это было оружие не из этого времени. И оно стреляло в моих соотечественников.

— Егор! Справа! — крик Ивана Дмитриевича вывел меня из ступора.

Из боковой двери выскочил дюжий бородач с двумя пистолетами. Он вскинул руки, целясь в спину командиру группы.

Я не думал. Я просто нажал на спуск.

Карабин толкнул меня в плечо. Дым плюнул в лицо.

Бородача отбросило к стене.

— Живым! — прохрипел Иван Дмитриевич, перезаряжая свой пистолет дрожащими пальцами. — Берга брать живым!

Мы прорвались на второй этаж. Коридор был завален мебелью — они построили баррикады. Из-за опрокинутых шкафов летели пули.

Это была не полицейская операция. Это была война. Маленькая, злая, технологичная война в центре Москвы 1811 года. И враг, засевший в конце коридора, был готов драться до последнего патрона.