Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 3

Дождь за окном сменился мокрым снегом — первым в этом году, ранним и злым. Белые хлопья таяли, едва коснувшись грязной брусчатки заводского двора, но для меня это был не просто каприз погоды. Это был таймер. Тикающий, неумолимый механизм, отсчитывающий время до катастрофы.

Я сидел в лаборатории, вертя в руках кусок медной проволоки, той самой, которую мы уже начали покрывать нашим эрзац-составом из гуттаперчи и серы. Чёрная, блестящая, пахнущая палёной резиной жила выглядела надёжно. Химия сработала. Мы победили холод, победили хрупкость изоляции.

Но победили ли мы физику?

Я с силой потянул проволоку за концы. Медь — металл благородный, но мягкий. Податливый. Под пальцами я почувствовал, как жила едва заметно, но всё же поддалась, удлинилась.

— Пластическая деформация, — пробормотал я себе под нос, и холод, не имеющий отношения к погоде, пополз по спине.

В голове всплыла картинка из учебника физики за восьмой класс: обледенение проводов. Ледяная муфта. Я представил наши пролёты между столбами. Пятьдесят, иногда семьдесят метров. Медный провод, даже в изоляции, весит немало. А когда на него налипнет мокрый снег? Если ударит ледяной дождь, превратив тонкую нить в толстый ледяной трос? Вес увеличится в десятки раз.

Медь не выдержит. Она просто растянется под собственной тяжестью и тяжестью льда, изоляция лопнет от натяжения, а потом — обрыв. Или, что ещё хуже, провод провиснет до земли, где его порвут лоси, кабаны или просто зацепит проезжающая телега.

«Инженер» смеялся над моей изоляцией. Но он ничего не сказал про механическую прочность. Почему? Ждал, когда я споткнусь сам? Или считал это очевидным для «идиота»?

Я отшвырнул кусок провода и резко встал.

— Захар! — гаркнул я в коридор. — Зови Николая и Александра. Снова.

— Да они ж только прилегли, Егор Андреевич, — донёсся из-за двери жалобный голос верного помощника. — Александр Петрович прямо на тюках с пенькой уснул в сарае…

— Буди! — рявкнул я. — И тащи сюда моток самой крепкой бечёвки, что найдёшь. И пеньковый канат. Живо!

Когда они вошли, на них было больно смотреть. Николай Фёдоров осунулся, под глазами залегли тёмные круги, пенсне держалось на носу только чудом. Александр Зайцев выглядел ещё хуже: сюртук в пятнах сажи и серы, руки дрожат, в глазах — немая мольба о пощаде. Они выкладывались на двести процентов, перестраивая производство под вулканизацию, и считали, что худшее позади.

Мне предстояло стать тем, кто скажет им, что ад только начинается.

— Мы не можем вешать провод так, как планировали, — сказал я вместо приветствия, бросая на стол моток пенькового каната.

Зайцев моргнул, словно не понимая русского языка. Николай снял пенсне и начал медленно протирать его полой сюртука, выигрывая время.

— Егор Андреевич, — начал он осторожно, как говорят с буйнопомешанным. — Мы запустили экструдеры. Савелий Кузьмич наладил подачу серы. Первые вёрсты нового провода уже мотаются на катушки. Мы готовы тянуть.

— Если мы натянем эту медь на столбы, — я ткнул пальцем в чёрный провод, — первый же ледяной дождь оборвёт её к чертям собачьим. Медь мягкая. Она не выдержит веса льда и ветра на длинных пролётах.

— Но мы же натягивали! — вспыхнул Зайцев, и в его голосе прорезалась истерика. — До Помахово висит! И ничего!

— До Помахово было лето, Саша! — я ударил ладонью по столу. — И пролёты мы там делали короче. А сейчас мы идём через леса, через овраги, где столбы будут стоять редко. Зимой на проводе нарастёт пуд льда. Медь растянется, истончится и лопнет. Мы построим линию, которая умрёт в феврале.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, ватная.

— И что вы предлагаете? — тихо спросил Николай. — Заменить медь на железо? Но сопротивление… Сигнал затухнет через пять вёрст.

— Нет. Медь остаётся для тока. Но нам нужен хребет. Скелет, который возьмёт на себя нагрузку.

Я взял со стола толстый пеньковый канат, просмолённый, грубый, пахнущий дёгтем. Рядом положил тонкий медный провод в нашей новой чёрной изоляции.

— Мы пустим их парой, — я начал прикладывать провод к канату. — Канат натягиваем между столбами как струну. Он держит вес. Он держит ветер. А медный провод… мы подвязываем к нему снизу. Свободно, без натяжения.

Я схватил кусок шпагата и быстро примотал провод к канату в двух местах.

— Вот так. Канат — несущий элемент. Провод — только передатчик сигнала. Если дерево упадёт на линию — канат выдержит или спружинит. Если лёд налипнет — он налипнет на толстую пеньку. Медь останется целой.

Александр смотрел на мою конструкцию с ужасом.

— Егор Андреевич… — прошептал он. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Это значит… — голос студента сорвался на крик. — Это значит двойную работу! Нам нужно не просто тянуть провод. Нам нужно тянуть канат! Нам нужно вязать их каждые полметра! Это тысячи узлов на версту! Это… это замедлит нас втрое!

— Не втрое, — возразил я холодно. — Но замедлит.

— Люди и так валятся с ног! — Александр вскочил со стула. — Бригады на пределе! Они спят по четыре часа! Если я скажу им, что теперь надо тащить ещё и бухты с канатами, что надо висеть на столбах и вязать узлы… они взбунтуются! Мужики просто бросят всё и уйдут!

Николай Фёдоров молчал, глядя в пол. Он был старше и понимал то, чего не хотел принимать юношеский максимализм Зайцева. Он понимал, что я прав.

— А ещё, — добавил я, добивая их, — это усложнит жизнь диверсантам. Перекусить медную проволоку кусачками — секунда дела. А попробуй перепили на высоте висящий просмолённый канат в палец толщиной, когда он качается под ветром. Это защита, Саша. От дурака, от природы и от врага.

— Мы не успеем до зимы, — глухо сказал Николай. — С такой технологией — не успеем.

— Значит, найдём больше людей, — отрезал я. — Нам нужны не инженеры, а простые руки. Бабы, подростки. Вязать узлы ума не надо. Пусть вяжут на земле, до подъёма на столбы. Готовим «косу» внизу, поднимаем уже в сборе.

Я подошёл к Александру и положил руки ему на плечи. Он дрожал от напряжения и обиды.

— Саша, я знаю, что прошу невозможного. Но представь: мы построили линию. Императрица прислала поздравления. А через неделю буран — и связи нет. Тишина. И мы ползаем по сугробам, ищем обрывы, которых сотни. Это будет не просто провал. Это будет позор. Лучше мы сдохнем от усталости сейчас, но сделаем вещь, которая простоит сто лет.

Он дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и отвернулся к окну.

— Люди проклянут нас, — буркнул он.

— Пусть проклинают. Лишь бы работали.

— А что делать с участком до Помахово? — вдруг спросил Николай, и этот вопрос прозвучал как выстрел в спину. — Там шестьдесят вёрст. Голая медь. Изоляция старая, но это полбеды. Там нет несущего троса.

Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Это было самое больное.

— Придётся возвращаться, — выдавил я. — Не всем. Сейчас все продолжают гнать на Москву, но уже по-новому. А вот одну бригаду… самую надёжную… придётся снять и отправить назад. Укреплять тылы. Подвешивать канат к уже висящей линии.

— Они взвоют, — констатировал Николай. — Переделывать сделанное — хуже нет работы.

— Взвоют, — согласился я. — Значит, я поеду к ним сам. И объясню.

На следующий день я стоял на просеке, верстах в десяти от Тулы. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в армяки, стояла бригада тех самых мужиков, что начинали стройку первыми. Крепкие, бородатые, привычные к любой работе, сейчас они смотрели на меня исподлобья, хмуро и недоверчиво.

Рядом со мной стояла телега, гружённая бухтами толстого пенькового каната, пропитанного дёгтем так, что запах перебивал свежесть леса.

— Значит так, братцы, — начал я, стараясь говорить громко, чтобы перекричать ветер. — Дело меняется. Провод, что мы вешали, слаб оказался. Зиму не сдюжит.

По рядам прошел ропот. Кто-то сплюнул.

— Это что ж, барин, — подал голос Степан, старший бригады, — сызнова всё? Снимать, да по новой крутить? Мы ж его тянули, жилы рвали…

— Снимать не надо, — я подошёл к телеге, взял конец каната. — Надо укрепить. Вот этот трос натянуть поверху, от столба к столбу. А провод наш к нему подвязать. Крепко.

— Да ты смеёшься, Егор Андреевич! — выкрикнул молодой парень — Ванька, из задних рядов. — Это ж на каждый столб лезть! А их тыщи! Мы ж думали — всё, готово дело, на Москву пойдём, а тут… назад ворочаться? Как раки?

Ропот усилился, перерастая в гул. Я видел в их глазах не просто лень, а тупую, тяжёлую обиду человека, чей труд обесценили. Они гордились этой линией. Они хвастались в кабаках, что «молнию для царицы тянут». А теперь выходило, что сделали они дрянь.

— А платить как будешь? — хмуро спросил Степан. — За переделку-то? Или за так, за «спасибо баринское»?

— Платить буду вдвойне, — громко сказал я. Гул стих. — За каждую версту с тросом — двойной оклад. И водки по чарке в день, для сугреву. Но делать надо быстро. Не сделаем до снегов — всё рухнет. И тогда не то что денег, тогда и головы не сносить. Ни мне, ни вам. Дело государево.

Степан подошёл к телеге, потрогал канат, понюхал пальцы, испачканные дёгтем.

— Тяжёлый, зараза, — проворчал он. — И липкий. Весь кафтан изгадишь.

— Зато вечный, — сказал я. — Степан, ты же дом строил? Крышу крыл?

— Ну.

— Если стропила гнилые поставить, а дранку хорошую — долго крыша простоит?

— Рухнет, — неохотно согласился мужик.

— Вот и тут так. Медь — это дранка. А канат — стропила. Без него наша стройка — труха.

Степан обернулся к бригаде, почесал бороду.

— Ну, коли двойной оклад… И водка… — он махнул рукой. — Айда, мужики! Чего встали? Разгружай возы!

Они пошли к телегам, но без прежнего азарта. Тяжело, молча, со злостью. Я слышал их разговоры.

— Барин совсем с глузду съехал…

— То одно ему, то другое…

— Учёные, мать их, семь пятниц на неделе…

— Верёвки вязать… Мы что, пауки?

Я стоял и смотрел, как они разматывают чёрные, змеящиеся кольца каната. Мне было стыдно. Стыдно перед этими мужиками, которые платили своим потом за мою непредусмотрительность. За то, что я, «попаданец» с знаниями XXI века, забыл простую механику.

Но другого пути не было.

Начались дни, которые потом, много лет спустя, я буду вспоминать с содроганием. Это была не стройка. Это была битва. Битва с физикой, с погодой, с человеческой усталостью.

Мы превратились в армию муравьев, ползущих вдоль бесконечной черной нити. Технология, которую я навязал, была простой до примитивности и тяжелой до зубовного скрежета.

Сначала на столбы затягивали тяжелый, пропитанный вонючим варевом канат. Он был жестким, непослушным, норовил выскользнуть из замерзших рук, хлестнуть по лицу. Его натягивали струбцинами, крепили к изоляторам мощными скобами, которые кузнецы Савелия Кузьмича ковали день и ночь.

Затем начиналось самое муторное. Монтажники, вися на столбах, подтягивали снизу наш драгоценный медный провод в гуттаперчевой броне и приматывали его к канату просмоленным шпагатом.

Узел. Затянуть. Обрезать концы. Полметра в сторону. Узел. Затянуть.

Тысячи узлов. Десятки тысяч.

Я ездил вдоль линии каждый день, от рассвета до заката. Моя лошадь месила грязь, превращающуюся в ледяную кашу. Я видел лица рабочих — серые от холода, испачканные сажей и дёгтем. Я слышал их ругань — многоэтажную, с душой, в которой доставалось и погоде, и пеньке, и «немцу-изобретателю», и моей матушке.

Но работа шла. Медленно, мучительно, метр за метром, но шла.

На десятой версте от Тулы я остановился возле бригады, которой командовал тот самый молодой Ванька, что возмущался громче всех. Он висел на вершине столба, обхватив его ногами, и вязал очередной узел. Ветер трепал полы его армяка, швырял в лицо мокрый снег.

Я спешился и подошел к столбу.

— Ну как, Иван? — крикнул я снизу. — Держит?

Ванька сплюнул вниз, едва не попав мне на сапог, и зло оскалился:

— А куда ж он денется, барин? Трос этот чертов слона выдержит, не то что провод ваш. Только пальцы не гнутся ни хрена.

Он дернул шпагат зубами, затягивая узел, и добавил уже тише, но так, чтобы я слышал:

— Зато теперь, даже ежели дерево упадет, так оно на тросе повиснет, а жила целая останется. Крепко выходит. На века. Всё как вы говорили будет.

Я улыбнулся, пряча лицо в воротник. Они поняли. Через боль, через мат, через усталость — они поняли суть. Инженерная правда дошла до них через кончики пальцев.

— Молодец, Иван! — крикнул я. — Заканчивай пролет и грейся. Вино хлебное как раз привезли.

Он лишь махнул рукой, не прерывая работы.

К концу второй недели этого каторжного труда я встретился с Павлом Соболевым на стыке участков. Он руководил стыковкой двух «усиленных» линий.

Мы стояли под готовым пролетом. Над головой, провисая тяжелой, уверенной дугой, висела наша конструкция. Теперь это была не тонкая паутинка, готовая порваться от чиха. Это был толстый, черный кабель, похожий на корабельный такелаж. Ветер гудел в нем низко, басовито, угрожающе, но конструкция даже не шелохнулась.

Павел похлопал рукой по столбу, словно проверяя его на прочность.

— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он задумчиво, глядя вверх. — Когда вы приказали это делать, я думал — самодурство. Думал, вы просто перестраховщик.

— А теперь? — спросил я, чувствуя, как ноют промерзшие колени.

— А вчера ночью на пятнадцатом участке береза рухнула. Старая, гнилая. Прямо поперек линии.

Я напрягся:

— И что? Обрыв?

Павел покачал головой, и в уголках его губ появилась тень гордой улыбки.

— Канат выдержал. Береза на нем сыграла и отпрыгнула как от струны. Лишь два столба немного покосились, но устояли. А провод… провод даже не натянулся. Сигнал, говорят даже без помех потом шел. Мы дерево спилили, трос потом и подтягивать не пришлось. Если бы там была голая медь…

— … мы бы имели разрыв в нескольких местах и потеряли бы сутки на ремонт, — закончил я за него.

— Да, — просто сказал он. — Вы были правы. Это того стоило. Мужики ворчат, конечно, руки в кровь стирают, но… они видят, что делают вещь. Настоящую.

Я посмотрел на уходящую вдаль линию столбов, теряющуюся в серой пелене дождя со снегом. Это было уродливо. Грубо. Грязно. Никакого изящества высоких технологий. Дёготь, пенька, узлы.

Но это работало. И это будет работать, когда ударят морозы, когда придет «Инженер» со своими диверсиями, когда Наполеон двинет свои полки.

— Это только начало, Паша, — сказал я, хлопая его по плечу. — Передавай бригадам: кто закончит норму раньше срока — двойная порция горячего и премия сразу на руки. Нам нужно ускоряться. Зима не будет ждать, пока мы научимся вязать морские узлы.

— Сделаем, Егор Андреевич, — кивнул он. — Теперь сделаем.

Я сел в седло. Впереди были еще десятки верст, еще сотни проблем, еще тысячи узлов. Но самое главное мы сделали — мы перестали надеяться на «авось» и начали строить на совесть. Великие проекты, как я в очередной раз убедился, строятся не на озарениях гениев, а на горбу упрямых мужиков, вяжущих узлы под ледяным дождем.