Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 10

Временный штаб на Знаменке гудел, как улей, в который сунули палку. Но этот гул был не хаотичным, а напряжённым, сфокусированным в одной точке — на столе, где стоял наш «алтарь» науки: телеграфный аппарат, батарея лейденских банок и гальванометр.

За окном, сквозь мутное, подёрнутое морозным узором стекло, пробивался серый зимний свет. Москва просыпалась, не подозревая, что её нервная система только что получила свой первый, самый важный импульс.

Я стоял, опершись руками о край стола, и чувствовал, как дрожат пальцы. Не от холода — в комнате натопили так, что можно было сидеть в одной рубахе, — а от адреналинового отката. Ток прошёл. Линия жива. Но это был лишь «прозвон» цепи, техническая проверка на целостность. Теперь предстояло вдохнуть в неё смысл.

— Николай, — мой голос прозвучал хрипло, будто я кричал на морозе несколько часов. — Проверь напряжение ещё раз.

Николай Фёдоров, обычно педантичный и спокойный, сейчас напоминал студента перед решающим экзаменом. Он суетливо поправил пенсне, которое то и дело сползало на кончик носа от испарины, и склонился над приборами.

— Есть, Егор Андреевич. Сейчас… — Он коснулся щупами клемм. Стрелка гальванометра качнулась и замерла на отметке, которую мы условно приняли за норму. — Падение напряжения в пределах расчётного. Утечки минимальны. Изоляция держит, даже на том проклятом участке у Воробьёвых.

— Чудо, — выдохнул Александр Зайцев, стоявший рядом с журналом наблюдений. — Просто чудо, что тренога не поехала.

— Не чудо, Саша, а физика и две тонны булыжников, — буркнул я, не отрывая взгляда от аппарата. — Готовность к передаче?

— Готовность полная, — Николай сел на стул оператора, положил руку на ключ. Его пальцы слегка подрагивали, но, коснувшись костяной головки, замерли, обретая твёрдость.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Даже солдаты караула в коридоре, казалось, перестали дышать. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, обернулся. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как он стиснул кулаки за спиной. Для него это было не менее важно, чем для меня. Если я провалюсь сейчас, его репутация рухнет вместе с моей.

— Отправляй, — скомандовал я. — Одно слово. «Москва».

Николай кивнул.

Тик. Тик-тик. Тик.

Сухой, отрывистый стук ключа разрезал тишину. Это был звук новой эпохи. Не пушечный выстрел, не барабанная дробь, а этот мелкий стрекот латуни о латунь.

Электрический импульс сорвался с контактов и понёсся прочь из этой комнаты. Он нырнул в чёрный кабель, свисающий из окна, промчался по крышам, перепрыгнул через Москву-реку по нашей циклопической треноге, пролетел над заснеженными лесами, миновал Подольск, Серпухов, пересёк Оку…

Почти двести вёрст.

В моём времени это расстояние казалось смешным. Полтора часа на электричке. Звонок по мобильному — мгновение. Но здесь, в 1810 году, это была бездна. Пропасть, которую мы только что попытались перепрыгнуть.

— Отправлено, — тихо сказал Николай, убирая руку с ключа.

Теперь началось самое страшное. Ожидание.

Я смотрел на секундную стрелку карманных часов, лежащих на столе. Она двигалась рывками, мучительно медленно.

Десять секунд. Двадцать.

В Туле сейчас сидит Соболев. Или кто-то из его сменщиков. Он должен услышать сигнал, расшифровать его, понять, что это не помеха, не наводка от атмосферного электричества, а осмысленное слово. Потом он должен записать его в журнал. Потом — положить руку на ключ и отбить ответ.

Тридцать секунд. Сорок.

— Может, обрыв? — шёпотом спросил Александр. — Пока сигнал шёл туда…

— Тихо! — шикнул я.

Пятьдесят секунд. Минута.

Сердце колотилось где-то в горле. В голове проносились картины катастроф: упавшая сосна, лопнувший от мороза изолятор, пьяный ямщик, сбивший столб телегой, диверсия «Инженера» в самый последний момент…

Минута двадцать.

— Долго, — пробормотал Иван Дмитриевич.

И тут аппарат ожил.

Щёлк.

Мы все вздрогнули.

Щёлк-щёлк-щёлк. Щёлк.

Рычаг приёмного механизма заплясал, выбивая дробь по бумажной ленте, которая медленно ползла из катушки. Чернильное перо оставляло на ней точки и тире — кривые, поспешные, но такие желанные.

Николай схватил ленту, вчитываясь в символы, как монах в священное писание. Его губы беззвучно шевелились.

— «С… Л… Ы…» — начал он переводить, и голос его креп с каждой буквой. — «Ш… И… М… Слышим… О… Т… Л… И… Ч… Н… О…»

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Я оперся о спинку стула Николая, чтобы не упасть.

— Дальше! — потребовал я.

— «П… О… З… Д… Р… А… В… Л… Я… Е… М…» — Николай поднял на меня сияющие глаза, поверх съехавшего пенсне. — «С… О… С… Т… О… Л… И… Ц… Е… Й…»

— «Слышим отлично, поздравляем со столицей», — повторил Александр, и вдруг заорал, забыв про субординацию и приличия: — Есть! Есть контакт! Работает!

Он схватил Николая за плечи и начал его трясти от радости.

Иван Дмитриевич подошёл к столу. Он не кричал, не прыгал, но я видел, как разгладилась морщина меж его бровей. Он положил руку на моё плечо и крепко, по-мужски сжал.

— Вы сделали это, Егор Андреевич. Вы действительно это сделали.

Дверь распахнулась, и в комнату, привлечённые криком Александра, заглянули солдаты караула и дежурный офицер.

— Что случилось? — тревожно спросил поручик, рука которого лежала на эфесе сабли.

— Победа, поручик! — гаркнул я, поворачиваясь к ним. Усталость как рукой сняло. — Мы только что говорили с Тулой! Мы слышали их так же ясно, как я слышу вас!

Солдаты переглянулись. На их лицах было недоверие, смешанное с суеверным страхом и восторгом. Для них, простых мужиков в шинелях, это было колдовство. Но колдовство наше, русское, государственное.

— С Тулой? — переспросил один из солдат, тот самый, что помогал нам тащить кабель в окно. — Прям сейчас?

— Прямо сейчас, братец! — рассмеялся Александр. — За одну минуту! Пока ты папиросу крутил, мы туда слово отправили и ответ получили!

Я рухнул на ближайший стул. Всё. Техническая задача выполнена. Физика не подвела. Химия сработала. Люди выдержали.

Я посмотрел на ленту с точками и тире. Это был не просто кусок бумаги. Это был документ, удостоверяющий, что время и пространство больше не властны над нами так, как раньше.

— Николай, — сказал я, немного отдышавшись. — Отбей им: «Конец связи. Ждать официального сеанса. Следить за линией круглосуточно».

— Есть, — Николай снова взялся за ключ.

Я сел на стул и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли заснеженные просеки, чёрные столбы, лица замёрзших солдат, костры в ночи. Всё это было не зря.

Но расслабляться было рано. Я знал это. Самое сложное было впереди.

Я открыл глаза и посмотрел на Ивана Дмитриевича.

— Теперь Каменский, — сказал я.

— Да, — кивнул он. — Генералы поверят только тогда, когда увидят собственными глазами. И когда сами попробуют. Нам нужно готовить демонстрацию.

— Аппаратура выдержит? — спросил я Николая.

— Выдержит, Егор Андреевич. Батареи свежие, запас есть. Если только… — он запнулся.

— Если только что?

— Если только кто-то не решит перерезать провод именно в момент, когда сюда войдёт фельдмаршал.

Я помрачнел. «Инженер». Берг. Он затих. Слишком затих.

— Охрана линии усилена? — спросил я Ивана Дмитриевича.

— Максимально. На каждом десятом столбе — пост. Конные разъезды курсируют постоянно. В городе — полиция и жандармы у каждого выхода кабеля на крышу. Мышь не проскочит.

— Надеюсь, — буркнул я. — Потому что если мышь проскочит и перегрызёт провод во время демонстрации, Каменский нас расстреляет у этого же стола.

Я встал.

— Александр, приведи себя в порядок. Ты выглядишь как трубочист. Николай, подготовь чистые бланки для записи. Иван Дмитриевич, посылайте гонца в штаб. Доложите: линия готова к сдаче. Мы ждём высокое начальство.

— А вы, Егор Андреевич? — спросил Зайцев.

— А я… — я подошёл к окну и посмотрел на серую, холодную Москву. — А я буду молиться, чтобы наш друг Берг не придумал какую-нибудь новую гадость, о которой я ещё не знаю.

Политическая демонстрация — это не физика. Здесь законы Ома не работают. Здесь работают законы власти, впечатления и страха. И мне предстояло сыграть на этом поле свою лучшую партию.

Тишина в штабе на Знаменке была обманчивой. Мы словно сидели на пороховой бочке, фитиль которой уже тлел, но никто не знал, какой он длины. Техническая победа была одержана — ток бежал, аппарат стучал, но ожидание «высокой комиссии» выматывало сильнее, чем прокладка кабеля через ледяные болота.

Я мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на часы. Николай в десятый раз протирал контакты спиртом, хотя они и так блестели, как парадные пуговицы. Александр сидел у окна, грызя карандаш и мрачно глядя на улицу, где мела позёмка.

— Перестаньте суетиться, — буркнул я, останавливаясь у стола. — Вы сотрёте клеммы до дыр.

— Я просто хочу быть уверен, Егор Андреевич, — пробормотал Николай, не поднимая глаз. — Вдруг окисление? Вдруг сопротивление скакнёт?

— Если оно скакнёт, мы это увидим на гальванометре. Сядьте. Выпейте воды.

В этот момент аппарат ожил.

Резкий, сухой щелчок ключа заставил нас всех вздрогнуть. Николай мгновенно оказался на стуле, рука с карандашом зависла над бумажной лентой.

Щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк.

Лента поползла. Это был вызов из Тулы. Не плановая проверка связи, не доклад о погоде. Ритм был рваным, нервным. Соболев на том конце явно торопился.

— «Срочно», — прочитал Николай первую группу знаков. — «Лично Воронцову».

Я подошёл вплотную, глядя, как чёрные точки и тире складываются в слова.

— «В штаб прибыл… поручик лейб-гвардии… фон Берг…» — голос Николая дрогнул. — Нет, не Берг. «Фон… Беринг».

Я выдохнул. Фамилия «Берг» вызывала у меня нервный тик. Но это был другой человек.

— Дальше, — скомандовал я.

— «Привёз кожаный портфель… опечатан сургучом… печати личные Каменского…» — Николай переводил, хмурясь. — «К портфелю никого не подпускает… требует прямой канал… говорит, внутри контрольные пакеты…»

Иван Дмитриевич, до этого момента молчаливо наблюдавший за нами из угла, шагнул к столу.

— Контрольные пакеты? — переспросил он, и в его глазах мелькнул хищный интерес. — Ай да Михаил Фёдорович. Ай да старый лис.

— Что это значит? — спросил Александр.

— Это значит, Саша, что фельдмаршал нам не верит, — ответил я, не отрывая взгляда от ползущей ленты. — Или верит, но хочет проверить так, чтобы ни у кого не осталось сомнений.

Лента продолжала ползти:

«Офицер заявляет… содержимое известно только Фельдмаршалу… вскрытие только по команде из Москвы… при попытке подсмотреть — трибунал… ждём указаний…»

Я выпрямился и потёр переносицу. Ситуация прояснялась, и она мне не нравилась.

— Это экзамен, господа, — сказал я глухо. — Настоящий военный экзамен. Каменский боится, что мы устроим цирк. Что мы заранее договорились с Тулой о тексте сообщений.

— Как мы могли договориться? — возмутился Николай. — Мы же не знаем, что он прикажет передать!

— Мы могли заготовить десяток шаблонов: «Погода ясная», «Гвардия готова», «Ура Императрице», — пояснил Иван Дмитриевич с усмешкой. — И когда генерал попросил бы отправить что-то похожее, мы бы просто дали сигнал в Тулу: «Вариант номер пять». И оттуда пришел бы идеально заготовленный ответ.

— Может быть, — кивнул я. — Но теперь этот номер не пройдёт. В том портфеле, который сейчас охраняет этот фон Беринг в кабинете у Павла, лежат не стихи Пушкина и не сводки погоды.

— А кто такой Пушкин? — Спросил Иван Дмитриевич.

— Скоро узнаете. Лет через двадцать. Сказочник и поэт. Да не важно, — отмахнулся я.

Я прошёлся по комнате, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение.

— Там шифры, — сказал я. — Наборы случайных букв и цифр. Или бессмысленные фразы. Контрольные группы.

Николай побледнел. Он снял пенсне и начал яростно протирать его полой сюртука.

— Но, Егор Андреевич… Это же меняет всё дело.

— Почему? — не понял Александр. — Какая разница, что передавать? Точки и тире одинаковые.

— Разница огромная, Саша, — я резко повернулся к нему. — Если я передаю осмысленную фразу, например: «Присылайте подкрепление», и в слове «подкрепление» одна буква исказится из-за помех — будет «подкремление» — любой дурак поймёт смысл. Мозг сам исправит ошибку.

Я подошёл к доске, где висела азбука Морзе.

— А теперь представь, что в пакете Каменского написано: «ДК9−4B». И из-за треска на линии или дрогнувшей руки оператора в Туле мы примем «ДК9−4К».

— Ошибка, — прошептал Александр.

— Не просто ошибка. Провал. Для военных это будет означать, что система ненадёжна. Что шифр передан неверно. А неверный шифр в бою — это удар по своим или нераскрытый приказ.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением печи. Мы все понимали, что ставки только что выросли до небес. Одно дело — передать приветствие. Другое — передать бессмыслицу с абсолютной точностью, без права на контекстную догадку.

— Соболев пишет, что офицер ведет себя крайне сухо, — добавил Николай, глядя на остановившуюся ленту. — Сидит с портфелем в обнимку, на вопросы не отвечает, на чай не соглашается. Ждёт сигнала.

— Ещё бы, — хмыкнул Иван Дмитриевич. — Это доверенный порученец. Глаза и уши Каменского. Он там, чтобы убедиться, что Паша Соболев не спрятал под столом карлика-чревовещателя.

Я подошёл к аппарату. Нужно было успокоить людей в Туле. Если Паша начнёт дёргаться, он передаст нервозность аппарату. А дрожащие руки на ключе — это лишние точки там, где должны быть тире.

— Николай, отбивай ответ, — скомандовал я.

Фёдоров сел, выпрямил спину, но я видел, как напряжены его плечи.

— Пиши: «Информацию приняли. Офицеру обеспечить полное содействие. Чай предлагать настойчиво, но вежливо. Операторам — двойное внимание. Проверить чистоту линии. Ждать сигнала „Готовность номер один“. Воронцов».

Стук ключа успокаивал. Ритмичный, чёткий. Пока мы говорим — мы контролируем ситуацию.

— Иван Дмитриевич, — я повернулся к главе Тайной канцелярии. — Вы понимаете, что это значит? Каменский не просто хочет посмотреть на игрушку. Он уже рассматривает телеграф как боевую единицу. Он тестирует стойкость канала.

— Я понимаю, Егор Андреевич, — кивнул он. — И это хорошо. Если мы пройдём этот тест, ни одна собака в Петербурге не посмеет тявкнуть, что мы тратим казну на пустяки. Но права на ошибку у нас нет.

— Нет, — согласился я. — Николай, как только закончишь передачу, проверь батареи. Если напряжение хоть на йоту ниже нормы — меняй. Свежие банки. Все контакты ещё раз зачистить. Ленту заправить новую, полную. Чернила проверить.

— Сделаю, — кивнул Фёдоров, заканчивая передачу.

— Александр, — я посмотрел на Зайцева. — Свяжись с ретрансляторами. С каждым. По цепочке. Пусть доложат обстановку. Если где-то есть хоть малейший шум на линии, пусть немедленно проверяют изоляторы. У нас есть час, может, два, пока фельдмаршал доедет сюда после обеда. За это время линия должна звенеть, как струна.

Александр кинулся к журналу кодов станций.

Я снова подошёл к окну. Москва за стеклом казалась серой и равнодушной. Где-то там, в одном из дворцов, обедал фельдмаршал Каменский, возможно, уже держа в кармане вторую часть шифра, которая должна совпасть с тем, что лежит в портфеле в Туле.

Это была ловушка. Гениальная, простая бюрократическая ловушка. Если символы не совпадут — нас обвинят в фальсификации или некомпетентности.

— Паша, не подведи, — прошептал я, глядя на заснеженные крыши. — Только не подведи.

Аппарат снова щёлкнул, выплёвывая короткое подтверждение из Тулы:

«Принято. Готовность полная. Офицер смотрит на часы. Соболев».