Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 11

Экзамен начался. И мы уже сидели за партой, хотя экзаменатор ещё даже не вошёл в класс.

Штаб на Знаменке больше не напоминал заброшенный особняк, в который мы ворвались, как варвары, пробивая окна для кабеля. Теперь это была сцена. Декорации для спектакля, где цена билета измерялась не рублями, а будущим всей страны.

Я стоял посреди залы, критически осматривая поле предстоящей битвы. Солдаты уже вынесли лишний хлам, оставив только массивный дубовый стол в центре. На нём, как на алтаре, покоился наш главный аппарат. Латунь ключа была начищена до зеркального блеска, костяное основание чернело строго и внушительно.

— Николай, убери эти тряпки, — скомандовал я, указывая на ветошь, забытую на подоконнике. — Здесь должно быть чисто, как в операционной у Ричарда. Генералы любят порядок. Если они увидят грязь, они решат, что и в проводах у нас грязь.

Николай Фёдоров метнулся к окну, суетливо пряча улики нашей черновой работы.

— Егор Андреевич, — голос его дрожал. — Я проверил основной контур. Всё в норме. Но… вдруг батарея сядет в момент передачи? На морозе ёмкость падает, вы же знаете.

Я подошёл к столу и откинул тяжёлую бархатную скатерть, свисающую до пола. Под столом, скрытые от глаз высокого начальства, стояли два ящика с запасными лейденскими банками.

— Смотри сюда, — я указал на рубильник, который мы смонтировали в спешке час назад. — Это дублирующий контур. Если основная батарея сдохнет, или если одна из банок треснет, Александр, который будет стоять вот здесь, перекинет рубильник. Секундная задержка. Никто даже не поймёт, что произошло.

— А если… — начал Николай.

— А если перегорит и резерв, — жёстко перебил я, глядя ему в глаза, — то у нас есть третий комплект в соседней комнате. Мы будем менять их, как магазины в автомате… тьфу, как кремни в ружье. Мы инженеры, Николай, а не гадалки. Мы предусматриваем риски, а не боимся их.

Я отошёл от стола и посмотрел на Александра. Тот выглядел спокойнее Николая, но костяшки пальцев, сжимавших журнал регистрации, побелели.

— Саша, твоя задача — быть тенью, — инструктировал я. — Ты следишь за гальванометром. Если стрелка начнёт плясать — даёшь знак мне. Не орёшь, не машешь руками. Просто касаешься мочки уха. Понял?

— Понял, Егор Андреевич. Касаюсь уха.

— И ещё. Операторы.

Я повернулся к двум солдатам-телеграфистам, которых мы отобрали для демонстрации. Они стояли у стены, вытянувшись в струнку, в парадных мундирах, которые мы чудом достали через интенданта за час до этого.

— Слушать сюда, братцы, — я подошёл к ним вплотную. — Сегодня здесь будет много золота. Эполеты, ордена, аксельбанты. Будет сам фельдмаршал Каменский. Он может подойти к вам, дышать в затылок, может даже гаркнуть над ухом.

Солдаты не шелохнулись, только глазами следили за мной.

— Ваша задача — не видеть их. Для вас в этой комнате существуют только две вещи: лента с кодом и ключ. Вы — продолжение машины. Если Каменский спросит что-то — отвечаете коротко, по уставу, но рук от аппарата не убираете. Вам ясно?

— Так точно, ваше благородие! — рявкнул старший, ефрейтор Прохоров.

— И самое главное. То, что лежит в портфеле в Туле… — я понизил голос. — Это может быть бессмыслица. Набор букв. Цифры. Не пытайтесь угадать слово. Не пытайтесь додумать смысл. Слышите «А» — пишете «А». Слышите «Зю» — пишете «Зю», даже если такой буквы нет. Точность важнее смысла. Ошибка в одной букве сегодня — это расстрел завтра.

— Поняли, — кивнул Прохоров, и в его глазах я увидел понимание той тяжести, которая легла на их плечи. Это был не страх, а предельная концентрация снайпера перед выстрелом.

Я отошёл к окну. За стеклом Москва готовилась к Рождеству. Дым из труб поднимался столбами в серое небо, где-то вдалеке слышался благовест. Люди покупали снедь, ждали чуда.

А мы ждали приговора.

Я посмотрел на приемник. Тот молчал.

Это молчание пугало меня больше всего.

Где-то там, в снегах, мог быть он. «Инженер». Берг. Или его наёмники.

Я представил, как легко сейчас всё испортить. Один удар топора по столбу. Один перерезанный провод в глухом лесу под Серпуховом. Или даже проще — тонкая игла, воткнутая в кабель, чтобы замкнуть жилу на землю. И всё. Сигнал умрёт, стрелка упадёт на ноль, а Каменский молча встанет и уйдёт, подписав приказ о закрытии проекта.

Дверь скрипнула, и в залу вошёл Иван Дмитриевич. Он был в парадном мундире, при орденах, но лицо его оставалось лицом начальника Тайной канцелярии — цепким, холодным, сканирующим пространство.

— Периметр? — спросил я.

— Оцеплен, — коротко бросил он, подходя ко мне. — На улице жандармы, во дворе егеря. На крыше двое моих людей. В подвале тоже пост. Сюда и муха не влетит без пропуска за подписью фельдмаршала.

— А линия? — это волновало меня куда больше, чем подвал.

— Разъезды удвоены, — успокоил он, хотя в голосе я слышал то же напряжение, что звенело во мне. — Каждые полчаса патруль проходит свой участок. На ретрансляторах усиленные караулы. Мы играем с огнём, Егор Андреевич. Мои агенты докладывают, что в Москве тихо. Слишком тихо. Берг залёг на дно. И это мне не нравится.

Я снова посмотрел на аппарат.

— Может, он ждёт именно этого момента? — прошептал я. — Максимального позора? Ударить, когда все будут смотреть?

— Поэтому я здесь, — Иван Дмитриевич похлопал себя по боку, где под мундиром угадывалось что-то тяжёлое. — И поэтому мои люди сейчас прочёсывают каждый чердак вдоль Знаменки. Если кто-то попытается испортить линию или перерезать её в городе — он не проживёт и секунды.

В коридоре послышался шум. Топот сапог, звон шпор, громкие команды.

— Едут, — сказал Александр от окна. — Карета с вензелями. Конвой.

Я глубоко вздохнул, загоняя страх и мандраж куда-то в пятки. Поправил манжеты. Оглядел своих людей.

Николай замер у стола, вцепившись в край столешницы. Операторы вытянулись в струнку. Александр принял невозмутимый вид, хотя я видел, как пульсирует жилка у него на виске.

— Спокойно, господа, — сказал я громко, чтобы мой голос заполнил тишину. — Мы делали это сотню раз. Это просто физика. Закон Ома не зависит от звания того, кто на него смотрит. — Хотя, я знал, что об этом законе будет известно только спустя два десятка лет…

Двери распахнулись не так, как я ожидал — без торжественного грохота, но с той тяжеловесной неотвратимостью, с какой открываются шлюзы плотины. В комнату ворвался клуб морозного пара, а следом за ним, словно материализовавшись из этого белого тумана, шагнул фельдмаршал Каменский.

За его спиной, позвякивая шпорами и шелестя аксельбантами, втекала свита. Генералы, полковники, адъютанты — цвет московского штаба. Я беглым взглядом выхватывал лица: брезгливо поджатые губы, скептически прищуренные глаза, откровенная скука. Для большинства из них мы были циркачами, которых пустили в храм войны. Фокусниками, обещающими достать кролика из цилиндра, когда армии нужны пушки и фураж.

Но смотрел я только на Каменского.

Он был огромен в своей медвежьей шубе, которую даже не подумал скинуть на руки денщику. Лицо его, красное с мороза, казалось высеченным из гранита, по которому прошлись зубилом, оставив глубокие борозды морщин. Взгляд из-под кустистых седых бровей был тяжёлым, давящим, лишенным и тени той благосклонности, на которую я, признаться, втайне надеялся после нашей первой встречи.

Сегодня он пришёл не слушать обещания. Сегодня он пришёл судить.

— Вольно! — гаркнул он, хотя никто и не думал шевелиться, кроме вытянувшихся в струнку караульных у дверей.

Каменский прошёл к центру залы, игнорируя предложенное Иваном Дмитриевичем кресло. Его сапоги гулко стучали по паркету, и этот звук в тишине комнаты казался ударами молота. Он остановился в двух шагах от стола с аппаратурой, снял перчатки и с размаху бросил их на подоконник.

— Ну-с, господин Воронцов, — голос фельдмаршала прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Игры кончились.

Я сделал шаг вперёд, склонив голову ровно настолько, чтобы проявить уважение, но сохранить достоинство.

— Мы не играем, Ваше Высокопревосходительство. Мы готовы к работе.

— Готовы? — он хмыкнул, и этот звук не предвещал ничего хорошего. — В Петербурге мне докладывают, что вы тут чудеса творите. Молнию запрягли. А мои интенданты докладывают, что вы сожрали столько меди и леса, что хватило бы на оснащение двух полков.

Свита за его спиной одобрительно загудела. Кто-то из генералов, тучный, с одышкой, прошептал достаточно громко, чтобы я услышал:

— Баловство одно. Деньги на ветер, когда солдат кормить нечем.

Каменский поднял руку, и гул мгновенно стих. Он подошёл вплотную к столу, нависая над хрупким механизмом телеграфа, как грозовая туча над скворечником.

— Я старый солдат, Воронцов, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в сознание. — Я не верю в фокусы. Я не верю в магию. Я верю в надёжность. Если ваша машина даст сбой в бою, если она приврёт хоть на букву — погибнут люди. Русские люди. Вы это понимаете?

— Понимаю, — ответил я. Голос мой был ровным, ледяным, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. Я чувствовал себя студентом, который выучил билет, но знает, что профессор намерен его завалить, задавая вопросы не по предмету, а по жизни.

— Надеюсь, — Каменский протянул руку и грубо, по-хозяйски дёрнул за провод, идущий к ключу.

Николай, стоявший рядом, побелел и дёрнулся было вперёд, чтобы защитить своё детище, но я перехватил его взгляд и едва заметно качнул головой. Стоять. Не вмешиваться.

Фельдмаршал проверял всё на прочность. Он не просто смотрел — он инспектировал. Его пальцы, привыкшие держать поводья и эфес сабли, прошлись по клеммам, по костяному основанию ключа. Он наклонился, разглядывая сургучные печати, которыми мы опечатали корпус аппарата по требованию Ивана Дмитриевича ещё утром.

— Пломбы целы, — констатировал он, выпрямляясь. — Это хорошо. Но пломбы можно подделать. А провода…

Он обернулся к свите.

— Генерал Ливен, проверьте.

Сухопарый генерал с орлиным носом отделился от группы, подошёл к окну и с нескрываемым подозрением осмотрел место, где кабель входил в комнату. Он даже высунулся в открытую форточку, рискуя обморозить нос, чтобы убедиться, что провод действительно уходит на крышу, а не спрятан за портьерой.

— Чисто, Михаил Фёдорович, — доложил он, возвращаясь и брезгливо отряхивая снег с рукава. — Провод один, уходит вверх. Караул внизу подтверждает — никто не подходил.

Каменский кивнул, принимая доклад, но его лицо не смягчилось. Он снова повернулся ко мне.

— Значит так, Воронцов. Я не позволю превратить это в балаган. Никаких помощников, никаких подсказчиков.

Он обвёл тяжёлым взглядом комнату.

— Всем отойти от столов! На три шага! Живо!

Николай и Александр, переглянувшись, попятились к стене. Я остался на месте.

— И вы тоже, — рявкнул Каменский. — К стене!

Я отступил. Теперь между нами и аппаратом была пустота. Никто не мог незаметно коснуться ключа, поправить контакт или подать знак. Мы были отрезаны от нашего творения.

— Операторы! — скомандовал фельдмаршал. — Занять места!

Ефрейтор Прохоров и второй солдат, бледные до синевы, но с каменными лицами, вышли вперёд. Они двигались как механические куклы — чётко, угловато. Сели на стулья. Руки на колени. Спины прямые. Взгляд — в одну точку, на латунный рычаг ключа.

— Сидеть смирно, — приказал Каменский, проходясь перед ними. — Рук не распускать. К аппарату прикасаться только по моей команде. Если увижу, что кто-то из вас дёрнулся без приказа или посмотрел в сторону этих господ… — он ткнул пальцем в мою сторону, — … отправлю в штрафную роту. Навечно. Ясно?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — рявкнули они хором, не шелохнувшись.

В комнате повисла тишина, от которой, казалось, звенело в ушах. Слышно было только тяжёлое дыхание генерала с одышкой и потрескивание дров в печи.

Каменский достал из кармана массивные золотые часы-луковицу. Щёлкнул крышкой. Посмотрел на циферблат. Потом перевёл взгляд на запечатанный пакет, лежащий на столе.

— В этом пакете, — произнёс он громко, обращаясь ко всем присутствующим, но глядя на меня, — то, что определит судьбу вашей затеи. Здесь нет стихов и нет поздравлений. Здесь цифры. Коды. То, от чего зависит управление войсками.

Он положил часы на стол рядом с пакетом.

— Если через десять минут я не получу подтверждения из Тулы, что пакет, находящийся там, вскрыт и его содержимое совпадает с тем, что я передам отсюда… — он сделал паузу, и в его глазах я увидел сталь, — … то я прикажу свернуть ваши провода и сдать их в утиль. А вас, Воронцов, буду судить за растрату казённых средств.

Я стоял у стены, сцепив руки за спиной так, что ногти впивались в ладони. Внешне я был спокоен — ледяная статуя, уверенная в своём изобретении. Я даже позволил себе лёгкую, едва заметную полуулыбку, которая должна была сказать: «Я принимаю вызов». Но внутри меня бушевал пожар.

Я знал, что физика работает. Я знал, что операторы обучены. Но я также знал, что в любой системе есть место для случайности. Для той самой «ошибки выжившего», которая может перечеркнуть месяцы адского труда.

Каменский медленно, с садистской неторопливостью, стал ломать печать на пакете.

— Приготовиться к передаче, — скомандовал он.

Ефрейтор Прохоров положил руку на ключ. Его пальцы не дрожали.

Экзамен начался. И пересдачи не будет.

Сухой треск ломающегося сургуча в тишине комнаты прозвучал громче пистолетного выстрела. Я увидел, как дёрнулся кадык у Николая, вжавшегося в стену. Александр перестал дышать, застыв с открытым ртом. Даже невозмутимый Иван Дмитриевич, стоявший у окна, чуть подался вперёд, хищно сузив глаза.

Фельдмаршал Каменский не спешил. Он разломил красную печать с имперским орлом надвое, медленно, смакуя каждый миг своей власти, развернул плотный лист бумаги. Его тяжёлый взгляд пробежал по строкам. Лицо осталось каменным, ни одна морщина не дрогнула, не выдав ни удивления, ни удовлетворения.

Это была пытка. Изощрённая бюрократическая пытка, в которой Михаил Фёдорович был гроссмейстером.

— Ефрейтор, — голос фельдмаршала был ровным, лишённым интонаций. — Готовность?

— Готов, Ваше Высокопревосходительство! — гаркнул Прохоров, не отрывая взгляда от латунного ключа. Его спина была прямой, как шомпол и я видел, насколько он был собран.

Каменский подошёл к столу и положил лист перед оператором.

— Передавать точно. Знак в знак.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть текст, но с моего места, от стены, куда нас оттеснили, видны были лишь ровные строчки писарского почерка. Однако даже издалека было понятно: это не связный текст. Это был хаос. Набор букв и цифр, лишённый логики, ритма и смысла.

«Шифр», — пронеслось в голове. Самое страшное, что он мог придумать.

Если бы там было написано «Боже, Царя храни», мозг оператора в Туле, приняв «Боже, Царя хран…», сам бы дописал «и». Но если там «К-Л-М-4−8-Щ», то любая помеха, любой лишний щелчок превращает информацию в мусор.

Прохоров скосил глаза на лист. Я заметил, как на его лбу выступила испарина. Он сглотнул, облизнул пересохшие губы и положил руку на ключ.

— Начали, — скомандовал Каменский и щёлкнул крышкой своих часов.

Тик.

Первый удар ключа о наковальню контакта разрезал вязкую тишину зала.

Тик-тик-тик. Тик.

Звук был сухим, механическим, бездушным. В нём не было магии, о которой шептались. Только физика. Замыкание цепи. Импульс тока, срывающийся с клеммы и уходящий в чёрный зев кабеля за окном.

Я закрыл глаза, превратившись в слух. Я знал азбуку Морзе уже так же хорошо, как свой родной русский язык. Я начал читать на слух то, что выбивал Прохоров.

«Д…» — тире-точка-точка.

«Е…» — точка.

«Л…» — точка-тире-точка-точка.

«Ь…» — тире-точка-точка-тире.

«Т…» — тире.

«А…»

«Дельта», — перевёл я про себя. Греческая буква. Военный код.

Прохоров сделал микроскопическую паузу, отделяя слово, и продолжил. Ритм сбился. Теперь шли цифры.

«Семь… Два… Ноль…»

Стук ключа звучал как барабанная дробь перед расстрелом. Я представлял, как этот импульс летит сейчас над заснеженными полями, проносится сквозь ретранслятор в Помахово, где сидит сонный дежурный, видящий лишь дёргающуюся стрелку, пересекает Оку, пробивается сквозь вьюгу под Серпуховом…

«…З… Е… Н… И… Т…»

Каменский стоял над душой у солдата, глядя то на лист бумаги, то на руку оператора, то на свои часы. Он сверял темп. Он искал слабину.

«…Ч… Е… Т… Ы… Р… Е…»

В комнате было жарко натоплено, но меня бил озноб. Я чувствовал, как по спине, под рубашкой, течёт холодная струйка пота.

Что, если в Туле сейчас помеха? Что, если фон Беринг, этот цепной пёс Каменского, стоит над душой у Паши Соболева и мешает ему сосредоточиться? Что, если оператор на том конце — не лучший ученик Соболева, а кто-то из новичков, у которого от страха дрожат руки?

Прохоров выбивал знаки ровно, монотонно, как метроном. Ефрейтор был хорош. Я мысленно поставил себе заметку: наградить парня. Если выживем.

«…К… О… Н… Е… Ц…»

Последний щелчок. Прохоров снял руку с ключа и замер, вернув ладонь на колено.

— Передача завершена, Ваше Высокопревосходительство! — отрапортовал он, глядя перед собой.

Каменский не ответил. Он смотрел на секундную стрелку часов.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Тяжёлой, плотной, давящей на уши.

Десять секунд.

В Туле сейчас адъютант фон Беринг должен вскрыть свой пакет. Сверить то, что записал приёмщик, с эталоном. Кивнуть (или покачать головой). И дать команду на ответ.

Двадцать секунд.

Почему так долго?

Мой взгляд метнулся к гальванометру. Всё в норме — стрелка лишь едва заметно подрагивая от фонового шума линии.

Тридцать секунд.

Генерал Ливен из свиты громко, демонстративно вздохнул и переступил с ноги на ногу, звякнув шпорами. Этот звук показался мне оглушительным.

— Долго, — пробормотал кто-то из полковников. — Фельдъегерь бы уже доскакал.

— Тихо! — рявкнул я, забыв, что не имею права голоса.

Генерал обернулся ко мне с возмущением, но Каменский даже не поднял головы. Он смотрел на часы.

Сорок пять секунд.

«Ну же, Паша, — взмолился я про себя. — Не тяни. Не проверяй трижды. Просто отправь это чёртово подтверждение».

Я представил, как Паша Соболев, бледный, трясущейся рукой, протягивает лист с расшифровкой надменному гвардейцу. Тот сверяет букву за буквой. Медленно. Придирчиво.

Минута.

Стрелка часов Каменского сделала полный круг. Фельдмаршал нахмурился. Его палец начал нетерпеливо постукивать по крышке брегета.

— Похоже, техника дала сбой, — произнёс он, не оборачиваясь. — Или в Туле уснули.

— Нужно время на сверку, Ваше Высокопревосходительство, — выдавил я, чувствуя, как пересыхает горло. — Процедура верификации…

— На войне нет времени на верификацию, Воронцов! — отрезал он. — На войне либо ты стреляешь, либо в тебя.