Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 21

Мы с Иваном Дмитриевичем провели в особняке на Мясницкой еще три бесконечных дня. Снаружи Москва жила своей обычной жизнью: гремели экипажи, торговцы зазывали покупателей, где-то звонили к вечерне. А здесь, в кабинете поверженного «Инженера», время как будто остановилось.

Воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и того особого, нервного электричества, которое возникает, когда двое людей касаются тайн, способных сжечь мир.

Мы сортировали наследие Берга, аккуратно сложенное архивариусами тайной канцелярии по стопочкам. Это была работа ассенизаторов истории. Отделить чистое золото технологий от ядовитых отходов его безумной идеологии. Дизель — в папку «Секретно, перспектива». Формулы пироксилина — в папку «Срочно, производство». А вот его дневники, полные рассуждений о расах и «жизненном пространстве»… они ложились в отдельную стопку, которую Иван Дмитриевич просматривал с таким брезгливым выражением лица, словно держал в руках дохлую крысу.

Несколько раз он возвращался к разговору в подземелье. Слова Берга, выплюнутые с пеной на губах, задели главу Тайной канцелярии глубже, чем я мог предположить. Для него, человека Империи, где служат и татары, и немцы, и грузины, этот зоологический рык был не просто непонятен — он был противоестественен.

— Егор Андреевич, — он отложил очередную тетрадь, снял пенсне и потер переносицу. — Я конечно, много встречал фанатиков. Видел раскольников, видел польских заговорщиков, видел якобинцев. Но там была… хоть какая-то логика. Искаженная, страшная, но логика. А здесь? «Вечная борьба», «очистка пространства»… Откуда эта чернота? Какой дьявол нашептал ему это?

Я сидел напротив, разбирая чертеж роторного экскаватора, и понимал: пришло время поговорить начистоту. Насколько это вообще возможно между попаданцем и жандармом.

— Это не дьявол, Иван Дмитриевич, — сказал я, откладывая очередную запись Берга. — Это будущее. То самое будущее, которого мы пытаемся избежать.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Будущее? Вы хотите сказать, что через сто лет люди озвереют настолько, что начнут мерить друг другу черепа?

— Именно. И не просто мерить. А убивать на основе этих измерений. Миллионами.

Я встал и подошел к окну. Стекло было холодным.

— Вы спрашивали, почему он так говорил о Наполеоне? Почему выбрал его своим идолом, хотя тот француз, а Берг считает себя… ну, скажем так, представителем «высшей расы»?

— Да. Это противоречие не давало мне покоя.

— Берг — человек своего времени. Того времени, откуда я пришел, и откуда, видимо, вывалился он. Он просто адаптировался, — я повернулся к генералу. — Видите ли, Иван Дмитриевич, историю России в будущем будут пытаться переписать, разорвать и уничтожить с завидной регулярностью.

Я начал говорить, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала XIX века, но не скрывая сути. Я рисовал перед ним карту грядущих войн, как полководец рисует план сражения, только вместо полков у меня были столетия.

— Мы всегда были костью в горле. Сначала Османы — триста лет они грызли наши южные рубежи, пока мы не загнали их обратно за море. Хотя, поверьте, они еще не раз попытаются огрызнуться. Потом были шведы. Карл XII тоже думал, что Россия — колосс на глиняных ногах, пока Петр I не доказал ему обратное под Полтавой.

Иван Дмитриевич кивнул. Это была понятная ему история. Славная, имперская.

— Сейчас к нам идет Наполеон, — продолжил я. — В следующем году, Иван Дмитриевич. Это неизбежно. Он соберет под свои знамена всю Европу. И пойдет на Москву. Мы сожжем её, чтобы она не досталась врагу, но мы победим. Казаки будут поить коней в Сене.

Глава Тайной канцелярии вздрогнул.

— Сожжем Москву?

— Такова цена. Но мы выстоим. А потом… потом будет Англия. Крымская война. Они высадятся в Крыму, будут бомбить наши города, пытаясь запереть нас в Черном море.

Я видел, как меняется его лицо. Оно каменело.

— В начале двадцатого века, — мой голос стал глуше, — на нас навалятся германцы и австрийцы. Первая мировая война. Страшная бойня, где впервые применят газы, о которых писал Берг. Империя надорвется. Рухнет монархия. К власти придут… другие люди.

— Кто? — отрывисто спросил он.

— Не важно. Сейчас не об этом. Важно то, что в середине двадцатого века, когда страна только-только начнет поднимать голову, на нас нападет Гитлер.

— Гитлер? Немецкая фамилия.

— Да. Адольф Гитлер. Вождь германской нации. Тот самый, чьими словами говорил Берг в камере. Он придет не просто завоевывать территории. Он придет уничтожать нас как вид. Славян, евреев, цыган — всех, кто не вписывается в его стандаρт «чистой крови».

Я замолчал, вспоминая кадры кинохроники, которые видел в прошлой жизни. Освенцим. Хатынь. Блокадный Ленинград. Как объяснить это человеку, для которого война — это маневры, красивая форма и дворянская честь?

— Это будет самая страшная война в истории человечества, Иван Дмитриевич. Десятки миллионов погибших. Мы победим. Ценой неимоверной крови, но мы дойдем до Берлина и водрузим знамя над их Рейхстагом. И тогда же впервые применят оружие, способное сжечь город одним ударом. Атомную бомбу.

Иван Дмитриевич сидел неподвижно, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Казалось, он постарел на десять лет за эти пять минут.

— А потом? — спросил он тихо. — После такой победы… наступит мир?

Я горько усмехнулся.

— Мир… Холодный мир. Противостояние. А потом, спустя полвека, наша огромная страна, которую боялся и уважал весь мир… распадется. Без войны. Сама. Изнутри. Предательство элит, экономический крах, ложь… Мы потеряем территории, которые собирали столетиями.

Я подошел к столу и взял один из листков с каракулями Берга.

— И вот тогда, на руинах великой державы, в грязи и нищете, появятся они. Такие, как Берг. Молодые, злые, потерянные. Им скажут, что во всем виноваты «инородцы». Им дадут простые ответы на сложные вопросы. Им дадут свастику — древний знак, который Гитлер превратил в символ смерти.

Я бросил листок на стол.

— Они бреют головы. Носят тяжелые ботинки. Избивают слабых в подворотнях. Они называют себя патриотами, но молятся на того, кто хотел превратить их предков в рабов. Скинхеды. Бритоголовые. Фанатики.

Иван Дмитриевич брезгливо посмотрел на листок, словно тот был заразным.

— Значит, Берг… он из них? Из этих… потерянных?

— Хуже. Он — идеологический наследник. Судя по его записям, он очень кручинился, что его занесло в девятнадцатый век. Попади он в начало двадцатого — был бы в эйфории. Встал бы рядом с Гитлером, может, даже занял бы его место, имея знания будущего.

Я снова сел в кресло.

— Но здесь Гитлера нет. И он нашел замену. Наполеон. Для Берга корсиканец — не гениальный полководец и не император французов. Для него он — таран. Инструмент. «Повивальная бабка», как он выразился. Берг хотел использовать амбиции Бонапарта, чтобы сломать старый мир, а потом на его обломках построить свой. Технократический рейх. Концлагерь с радио и дизелем.

Иван Дмитриевич молчал долго. Потом он встал, подошел к камину (хотя огонь там не горел) и глядя в темное жерло, произнес:

— Господи, спаси и помилуй… Выходит, мы не просто шпиона поймали. Мы чуму остановили.

— Выходит так.

Он резко повернулся ко мне.

— Спасибо, Егор Андреевич. Теперь я понимаю. Эта… чернота в его глазах. Это не безумие. Это одержимость злом, которое еще не родилось, но уже ищет путь в наш мир. Хорошо, что мы его изолировали. Шлиссельбург. Каменный мешок. Пусть он там со своей «вечной борьбой» и сгниет. Никто и никогда не должен услышать его проповедей. Даже тюремщики.

Он вернулся к столу и начал собирать записи Берга в отдельный сундук, обитый изнутри металлом. Движения его были резкими, решительными.

— Наполеон, говорите? В следующем году?

— Да.

— И Москва сгорит?

— Сгорит, чтобы воскреснуть.

Иван Дмитриевич хлопнул крышкой сундука с такой силой, что, казалось, окна выскочат.

— Ну что ж… Значит, у нас мало времени. Берг хотел дать Бонапарту пулеметы. Мы их забрали. Теперь наша очередь использовать это знание. Пироксилин, говорите? «Красный» уровень приоритета?

— Да.

— Тогда за работу, полковник. Если нам суждено пройти через ад, давайте хотя бы вооружимся как следует. Чтобы эти… — он кивнул на сундук, — бритоголовые ублюдки из вашего будущего никогда не получили шанса появиться на свет. Или, по крайней мере, чтобы мы встретили их предтеч достойно.

Мы продолжили сортировку. Но теперь между нами не было недосказанности. Было мрачное, тяжелое понимание того, какой груз мы несем. И я видел, как в глазах Ивана Дмитриевича, привыкшего к интригам и политическому сыску, загорается новый огонь. Огонь человека, который заглянул в бездну и решил, во что бы то ни стало, не дать этой бездне поглотить его Родину.

Две недели пролетели как одна затяжная пушечная очередь. После вскрытия нарыва в особняке Берга и мрачных откровений в подвалах Тайной канцелярии, возвращение к рутине казалось почти курортом. Если, конечно, курортом можно назвать бесконечные мотания между Подольском и Москвой, ругань с поставщиками кислоты и ночные бдения над картами.

И вот, наконец, долгожданный сигнал.

Я сидел в своем штабе в здании училища, проверяя сводки по отгрузке изоляторов, когда аппарат на столе ожил.

Щелк-щелк-щелк…

«Почерк» был знакомый. Четкий, чуть сбивчивый от волнения, но уверенный. Коля Федоров.

«Смоленск. Линия замкнута. Ждём теста».

Я выдохнул, откладывая перо. Вот оно. Западный рубеж. Ворота в Европу, которые через год станут воротами в ад, теперь были на расстоянии одного нажатия ключа.

— Захар! — крикнул я в коридор. — Готовь экипаж! Едем в ставку к Каменскому!

Старый фельдмаршал, несмотря на почтенный возраст и подагру, о которой шептались адъютанты, в Москве бывал наездами, предпочитая держать руку на пульсе ближе к западным границам. Но сейчас, ради демонстрации «чуда техники», он прибыл в Первопрестольную и занял особняк на Тверской.

Когда мы вошли в залу, превращенную в оперативный штаб, атмосфера там царила, мягко говоря, скептическая. Генералы в золотых эполетах, полковники с наполеоновскими (ирония судьбы!) амбициями — все они смотрели на скромный деревянный ящик с проводами, установленный на лакированном столе красного дерева, как на ярмарочную обезьянку.

— Ну-с, полковник, — проскрипел Каменский, не поднимаясь из кресла. Он вертел в руках табакерку, и взгляд его был колючим. — Докладывают, что вы дотянули свою паутину до самого Смоленска.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Линия Москва-Смоленск готова к эксплуатации.

— Готова… — протянул один из генералов, тучный мужчина с бакенбардами, кажется, из интендантства. — На бумаге всё гладко. А на деле, голубей пускать не придется?

По залу прошел смешок. Я лишь чуть улыбнулся уголками губ. Смейтесь, господа. Смейтесь.

— Разрешите приступить к демонстрации? — спросил я, игнорируя шпильку.

Каменский махнул рукой:

— Валяйте. Только без фокусов, Воронцов. В прошлый раз с шифровками было эффектно, но сегодня у меня настроение не для ребусов.

Я подошел к аппарату. За ключом сидел мой лучший ученик из московского набора, поручик Ветров. Он побледнел, увидев столько начальства, но руки держал на столе спокойно.

— Поручик, — сказал я негромко. — Вызовите Смоленск. Запросите погоду и… скажем, меню сегодняшнего обеда в офицерском собрании.

Генералы переглянулись. Меню? Серьезно?

Ветров начал отбивать ритм.

Щелк-щелк-щелк… Щелк-щелк…

Звук в тишине огромной залы, украшенной лепниной и портретами императоров, казался чужеродным, механическим.

— И долго ждать? — нетерпеливо спросил тучный генерал. — Пока ваш сигнал доскачет…

Договорить он не успел.

Аппарат ожил. Лента поползла с такой скоростью, словно ее тянули с того конца.

Щелк-щелк-щелк…

Ветров, кусая губу, начал записывать расшифровку на бланке. Уже через минуту он оторвал листок и с идеальной выправкой протянул его мне.

Я пробежал глазами текст и не сдержал усмешки. Коля… В этом был весь Николай Федоров.

— Ваше Высокопревосходительство, — я подошел к Каменскому. — Ответ из Смоленска получен.

— Читайте вслух, — приказал фельдмаршал.

Я выпрямился и громко, с расстановкой, зачитал:

— «Смоленск на связи. Небо хмурое, ветер северо-западный, умеренный, с порывами, срывает треуголки. В меню офицерского собрания: щи суточные из квашеной капусты, каша гречневая с грибами, котлеты пожарские (слегка пересоленные, повар влюблен), кисель клюквенный. Командир гарнизона просит уточнить: правда ли, что в Москве расстегаи с визигой подорожали, или врут злые языки?»

Тишина повисла такая, что было слышно, как в камине трещит полено.

Генерал с бакенбардами побагровел.

— Это… это что за балаган⁈ Какие котлеты⁈ Какие расстегаи⁈ Мы тут стратегические вопросы решаем, а вы…

— Это, Ваше Превосходительство, — перебил я его, и мой голос эхом отразился от высокого потолка, — и есть стратегическая информация. Вы только что узнали, какая сейчас погода в четырехстах верстах отсюда. Вы узнали, что гарнизон сыт. Вы узнали моральный дух — шутят, значит, не паникуют. И всё это заняло ровно две минуты.

Каменский вдруг крякнул. Потом его плечи затряслись, и он рассмеялся — сухим, скрипучим, старческим смехом.

— Пересоленные котлеты… — выдавил он, вытирая слезу. — Ай да Воронцов! Ай да сукин сын!

Он повернулся к покрасневшему интенданту.

— А вы, генерал, чего насупились? Вы бы так быстро о подвозе фуража докладывали, как этот ящик про котлеты строчит!

Фельдмаршал встал, опираясь на трость, и подошел к столу с аппаратом. Он потрогал латунный ключ, словно проверяя его на прочность.

— Значит, до Смоленска? — спросил он уже серьезно.

— Так точно. И дальше, к границе. Парни Еропкина уже тянут ветку к Вильно.

— А обратно? — Каменский хитро прищурился. — Могу я этому шутнику в Смоленске ответить?

— Разумеется.

— Тогда пишите, поручик. — Фельдмаршал выпрямился во весь рост. — «Расстегаи не подорожали, но если будете плохо следить за линией — будете жрать одни сухари. Повару передать: еще раз котлеты пересолит — пойдет в пехоту. Каменский».

Ветров, едва сдерживая улыбку, начал отбивать сообщение.

Когда лента уползла в аппарат, Каменский повернулся ко мне. В его глазах больше не было смеха. Там была сталь.

— Спасибо, полковник. Сегодня вы доказали, что деньги казны не ушли в песок. Это… — он кивнул на аппарат, — это посильнее «Фауста» Гёте будет.

Он обвел взглядом притихших генералов.

— Всем запомнить этот день. Сегодня Россия стала меньше. В хорошем смысле. Теперь Смоленск — это не «где-то там, за лесами», а вот он, на расстоянии вытянутой руки.

— Разрешите идти, Ваше Высокопревосходительство? — спросил я. — У меня еще дела в Подольске.

— Ступайте, Воронцов. И… передайте вашему Федорову в Смоленске. Пусть бережет себя. Толковые шутники нам нужны.

Я вышел из особняка на Тверскую, вдохнул свежий морозный московский воздух. Снег под ногами скрипел, как телеграфная лента.

Всё работало. Система дышала. Мы начали связывать страну нервами из меди и гуттаперчи.