Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 22

Успех с телеграфом был опьяняющим, как глоток холодного шампанского. Но похмелье наступило мгновенно. Стоило мне вернуться в душные кабинеты на Тверской, как эйфория от «пересоленных котлет» улетучилась. Перед нами лежала папка с грифом, который я сам мысленно нарисовал красными чернилами.

Папка Берга. Химия.

Мы с Иваном Дмитриевичем сидели в малом кабинете, превращенном в сейф. На столе лежал лист с формулами. C6H7O2(OH)3 + 3HNO3… Для человека девятнадцатого века это была абракадабра. Для меня — формула смерти и победы.

— Вы уверены, полковник? — Каменский, вошедший в кабинет неслышно, опираясь на трость, выглядел мрачнее тучи. — Вы просите остановить два пороховых завода. Вы требуете кислоту, которую, как мне сказали интенданты, днем с огнем не сыщешь. Вы хотите забрать весь хлопок, который идет на мануфактуры. Ради чего? Ради белого порошка, который, по вашим словам, мощнее черного в три раза?

Я поднял на него взгляд.

— Не в три, Ваше Высокопревосходительство. По метательной силе — в три. А по тактическому преимуществу — в десять.

Я положил ладонь на бумаги.

— Черный порох — это дым. После первого залпа артиллеристы слепнут. Они не видят, куда стреляют, корректировщики гадают на кофейной гуще. А «Красный проект» — это прозрачный воздух. Мы сможем бить прицельно, пока французы будут кутаться в собственной гари.

Каменский прошелся по кабинету, скрипя паркетом.

— Бездымный… Звучит заманчиво. Но мне докладывали, что эта дрянь нестабильна. Что она может рвануть прямо в казенной части. Или на складе, разнеся половину Москвы.

— Проблема стабилизации решена, — твердо сказал я, хотя внутри у меня всё сжималось от холода. Берг решил её на бумаге. А нам предстоит повторить это в чанах. — Нам нужна стерильность. Нам нужны промывки. Нам нужен холод.

— Холод… — фельдмаршал хмыкнул. — Чего-чего, а холода у нас в достатке.

Он резко остановился передо мной.

— Хорошо. Я даю добро. Но предупреждаю, Воронцов: если вы взлетите на воздух — я даже расстроиться не успею. А если вы сорвете поставки обычного пороха и не дадите нового — я вас повешу. Воскрешу и потом еще раз повешу.

— Принято.

— Что вам нужно? Кроме моей души и нервов?

— Завод, — сказал я. — Не в городе. Подальше от жилья. С доступом к воде. И полномочия реквизировать любую химию в радиусе трехсот верст.

Каменский взял перо.

— Завод найдете сами. А мандат… — он быстро черкнул несколько строк на гербовой бумаге. — Вот. Этим листком вы можете остановить любую мануфактуру и забрать всё, вплоть до медных тазов и последнего фунта селитры. Действуйте. Время не ждет.

Мы нашли его под Тулой, в десяти верстах вниз по Упе. Старый купоросный завод, принадлежавший разорившемуся купцу. Место гиблое, проклятое местными жителями за ядовитые стоки и желтый дым, который когда-то валил из труб.

Теперь здесь было тихо и пусто. Крыши цехов провалились, чаны заросли мхом.

— Идеально, — сказал я, спрыгивая с лошади в грязный снег. — Николай, доставай блокнот.

Николай Фёдоров, который, казалось, еще не отошел от телеграфной гонки, смотрел пустое окна.

— Егор Андреевич, это же руины. Тут крыс больше, чем кирпичей.

— Крыс выгоним. Стены есть — и ладно. Главное — удаленность. Если рванет, Тула только стекла вставит, а не сгорит.

Мы вошли в главный цех. Здесь пахло сыростью и старой серой.

— Значит так, Коля. Времени на раскачку нет. Здесь будет «Красный проект». Зона особого режима.

Я шел по разбитому полу, и в голове уже выстраивалась схема.

— Сюда — чаны для нитрации. Нужна керамика или свинец — чтоб с кислотой не реагировало. Много свинца. Обшиваем всё. Здесь — промывочные ванны. Вода должна течь рекой. Берг писал: «кислота должна быть вымыта до последней молекулы, иначе — самовозгорание».

Николай торопливо записывал, ломая грифель.

— Хлопок, — продолжал я, указывая на пустой склад. — Сюда будем свозить хлопок. Его нужно обезжирить. Выварить в щелочи. Потом высушить до хруста. Влажность — наш враг.

— А кислота? — тихо спросил Николай. — Вы говорили что в тех записях было про смесь. Азотная и серная. В строгой пропорции.

— Савелий Кузьмич уже работает над перегонными кубами. Мы поставим их в отдельном здании, за земляным валом. Чтобы если перегонка пойдет не так… ну, ты понимал.

Ближайшие две недели превратились в ад.

Если строительство телеграфа было битвой с пространством, то создание производства пироксилина стало битвой с материей.

Я спал по три часа в сутки, в бытовке, где из щелей дуло так, что вода в умывальнике к утру покрывалась коркой льда. Николай почернел от усталости, но его глаза горели фанатичным блеском, который прикоснулся к запретному знанию.

Самым страшным была кислота. Азотная кислота той концентрации, которая была нам нужна, дымила на воздухе рыжим «лисьим хвостом», разъедая легкие.

Рабочие, которых мы наняли (за тройную плату и освобождение от рекрутчины), поначалу разбегались при виде этих паров. Пришлось ввести военную дисциплину. Я лично надевал фартук, маску с угольным фильтром (примитивную, сделанную по моим чертежам тульскими шорниками) и вставал к чану.

— Смотрите! — кричал я сквозь маску, когда белая вата погружалась в адскую смесь. — Температура! Следить за термометром как за зеницей ока! Если поднимется выше двадцати пяти градусов — сбрасывайте всё в аварийный бак с водой! Мгновенно! Иначе мы тут все превратимся в пар!

Термометры были нашей главной ценностью. Я заказал их у Митяя, и он сделал шедевры — длинные стеклянные трубки со спиртом, подкрашенным в красный цвет, выверенные до доли градуса.

Однажды ночью меня разбудил дикий крик.

Я вылетел из бытовки в одних подштанниках, на ходу натягивая сапоги. Над цехом нитрации поднималось зловещее рыжее облако.

Внутри царила паника.

— Греется! — орал Николай, пытаясь закрыть вентиль подачи кислоты, но вентиль заклинило. — Егор Андреевич, реакция пошла в разнос! Тридцать градусов! Тридцать два!

Рабочие в ужасе жались к стенам. Чан вибрировал, внутри бурлило и клокотало, выбрасывая едкие брызги.

Ещё пару градусов — и начнется цепная реакция разложения. Взрыв разнесет цех в щепки.

— Захар! — заорал я, хватая ведро с колотым льдом, который мы заготавливали тоннами. — Лёд! Тащи лёд! Все, быстро!

Я подбежал к чану, чувствуя, как кислотные пары жгут носоглотку даже сквозь повязку.

— Обкладывай стенки! — скомандовал я, высыпая лед в рубашку охлаждения. — Воды! Больше воды в контур!

Захар и двое самых смелых мужиков подтащили бадьи. Мы сыпали лед, молясь всем богам химии.

Термометр замер на отметке тридцать пять. Красная черта была на сорока.

Секунда. Две. Три.

Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вниз.

— Фух… — выдохнул Николай, сползая по стене. Лицо у него было белым, как мел. — Пронесло.

Я посмотрел на трясущиеся руки рабочих.

— Всем выйти! Проветрить цех! Николай, проверь мешалку. Почему встала?

— Ремень лопнул, — сипло ответил он. — Кожа не выдержала паров.

— Значит, цепи. Ставим цепную передачу. Никакой кожи. Никакой органики рядом с кислотой.

На следующий день приехал Каменский.

Он вышел из кареты, поморщился от запаха оксидов азота, которые висели над долиной, и посмотрел на меня.

— Живы?

— Пока да.

— Где результат, Воронцов? Я уже месяц кормлю ваши аппетиты. Пушки голодают.

— Идемте.

Я повел его в сушильню. Это было самое чистое место на заводе. Здесь, на деревянных стеллажах, лежали пласты желтоватого вещества, похожего на войлок.

— Это что? — фельдмаршал недоверчиво потыкал тростью в пласт. — Мыло? Хлеб?

— Это смерть, Ваше Высокопревосходительство. Пироксилин. Стабилизированный, промытый, обезвоженный спиртом.

Я взял небольшой кусочек, вышел на улицу и положил его на плоский камень. Достал огниво.

— Смотрите.

Искра упала на «войлок».

Пшшш!

Не было ни дыма, ни копоти. Только яркая, мгновенная вспышка желтого пламени. Секунда — и на камне ничего не осталось. Чисто.

Каменский отшатнулся, его глаза расширились.

— Быстро… — прошептал он. — И без остатка?

— Полностью превращается в газ. Давление в стволе будет чудовищным. Нам придется лить новые пушки, Михаил Федорович. Старые чугунные может разорвать. Нужна сталь. Тигельная сталь, которую мы с Григорием и Строгановым сейчас пытаемся масштабировать.

Фельдмаршал смотрел на пустое место на камне, где мгновение назад лежал кусочек ваты.

— Значит, новая артиллерия… — он задумчиво постучал тростью по сапогу. — А если… если зарядить этим старые пушки? Уменьшив навеску?

— Можно. Но риск есть. Зато дальность вырастет в полтора раза сразу.

— В полтора раза… — он прищурился, глядя на запад. — Это значит, мы сможем расстреливать французские батареи, не входя в зону их огня. Это значит… это значит победа, Воронцов.

Он повернулся ко мне и впервые за все время улыбнулся. Не саркастически, а по-настоящему.

— Вы получили свои полномочия, полковник. Но теперь я даю вам еще кое-что.

Он махнул рукой адъютанту. Тот поднес кожаный портфель.

— Здесь векселя. Золото. Сколько нужно, чтобы этот завод работал не в одну смену, а круглосуточно?

— Люди, — сказал я. — Мне нужны не деньги, а люди. Грамотные. Химики, аптекари, студенты. Крестьяне не понимают химии, они боятся. Мне нужны те, кто отличает кислоту от щелочи.

— Будут, — отрезал Каменский. — Я выпотрошу Московский университет. Я пришлю вам всех недоучек, всех лаборантов. Учите их. Муштруйте. Но к лету мне нужно десять тысяч пудов этого… чертова мыла.

Он сел в карету.

— И, Воронцов… поставьте свечку. За то, что тот чан не взорвался. Я слышал.

Карета уехала. Я остался стоять посреди грязного двора, вдыхая кислый воздух.

— Десять тысяч пудов, — пробормотал подошедший Николай. — Это ж пол Урала из ваты. Где мы столько хлопка возьмем?

— Иван Дмитриевич найдет, — ответил я, глядя на трубы, из которых валил предательски рыжий дым. — Даже если ему придется раздеть всю Бухару до нитки. Работаем, Коля. Красный проект только начался.

Москва встретила нас не колокольным звоном, а бумажной метелью. Если в Подольске войну ковали из свинца и меди, а на заводе под Тулой варили из кислот, то здесь, в старинном особняке на Волхонке, который мы реквизировали под «Штаб Связи», война превращалась в чернила, сургуч и бесконечные столбцы цифр.

Я стоял в центре большой бальной залы. Паркет, помнивший легкие шаги дам в кринолинах и звон шпор кавалергардов, теперь был заставлен грубыми конторскими столами. Вместо музыки здесь стоял сухой, дробный перестук нескольких телеграфных ключей и шелест бумаги.

— Егор Андреевич, штатное расписание по Четвертому корпусу готово, — ко мне подошел Николай Федоров. Он выглядел измотанным, но в глазах горел тот самый огонек административного азарта, который я так ценил. — Мы отобрали семь офицеров из последнего выпуска школы. Трое пойдут на узловые станции, четверо — в мобильные группы при штабе.

— Мало, — я пробежал глазами список. — Нам нужно дублирование. Если одного убьют или свалится с тифом, кто сядет за ключ? Денщик?

— Больше нет, — развел руками Николай. — Людей с допуском первой категории — кот наплакал. Мы выгребаем всё, что есть.

Я вздохнул и подошел к огромной карте западных губерний, занимавшей всю стену. Красными нитями на ней были отмечены линии телеграфа. Черными булавками — станции. Это была нервная система империи, и сейчас мне предстояло стать ее мозгом.

Идея централизованного «Штаба Связи» родилась не от хорошей жизни. Пока линия была одна, я мог контролировать ее лично, мотаясь между станциями. Но теперь, когда сеть расползалась веером к Вильно, Киеву и Риге, ручное управление стало невозможным. Армии нужен был единый центр. Диспетчерская. Место, где сходятся все нити.

— Ладно, Коля. Давай сюда папку с проектом приказа. Будем обдумывать структуру.

Я сел за стол и окунул перо в чернильницу.

То, что я создавал, было чудовищно для военной бюрократии 1811 года. Я ломал вековые устои субординации. В моей схеме поручик-связист, сидевший на «ключе», обладал властью большей, чем иной генерал, потому что через его пальцы проходила воля Главнокомандующего.

«Начальник смены Штаба Связи, — писал я, — подчиняется лично начальнику Штаба и Главнокомандующему. Никакие иные чины, вплоть до командующих армиями, не имеют права вмешиваться в работу операционного зала, требовать передачи сообщений в обход очереди или изменять шифры».

— Ты понимаешь, что нас за это съедят? — спросил Николай, заглядывая мне через плечо. — Старые генералы взвоют. Какой-то поручик будет указывать им, когда можно говорить, а когда молчать?

— Пусть воют, — я поставил жирную точку. — Главное, чтобы Каменский подписал. А он подпишет. Потому что он видел, как работает скорость. Да и он уже одобрил то, что тут написано.

Следующие три дня превратились в бюрократический ад. Мы с Николаем и парой толковых штабных писарей разрабатывали должностные инструкции. Мы прописывали каждый шаг.

Как принимать смену. Как проверять линию. Что делать, если сигнал слабеет. Как уничтожать коды при угрозе захвата.

Особое место занимал «Плавающий ключ».

В кабинете Берга я наглядно убедился, что враг не дремлет. Если они могли перехватывать курьеров, они найдут способ для того, чтоб подслушать, подсмотреть — вариантов масса.

Поэтому я и ввел систему ежедневной смены шифров.

— Смотри, — я разложил перед собранными офицерами таблицы. — Это не просто набор букв. Это ваша жизнь и смерть армии. Каждый день в полдень, по сигналу точного времени из Москвы, код меняется. Таблица номер один сменяется таблицей номер два. Если вы проспали, если вы перепутали день недели — вы глухи и немы. Вы выпадаете из системы.

Офицеры — мои бывшие ученики — кивали. Они понимали. Они были технократами новой волны, для них точность стала религией.

Но настоящая битва ждала меня не здесь, среди единомышленников, а в ставке.

Совет у Каменского собрал весь «цвет» старой гвардии. Золото эполет слепило глаза, от запаха пудры и одеколона першило в горле. Генералы сидели за длинным столом, как на портрете в галерее — важные, надутые, уверенные в своей непогрешимости.

И я, в своем скромном полковничьем мундире, с папкой «Устава телеграфной службы» под мышкой.

— Итак, господа, — проскрипел Каменский, восседавший во главе стола. — Полковник Воронцов утверждает, что нам нужна новая иерархия. Что без его «волшебных таблиц» и особых полномочий для его «телеграфистов» мы проиграем войну еще до первого выстрела.

Генерал Беннигсен, сухощавый и желчный, тот самый, который в моей истории участвовал в заговоре против императора Павла I, брезгливо фыркнул.

— Полноте, Михаил Федорович. Мы воевали при Аустерлице, мы били турок. И как-то обходились без шифрованных таблиц, которые меняются каждый день, как перчатки у кокотки. Зачем усложнять? Зачем давать власть каким-то мальчишкам с проволокой?

— Потому что при Аустерлице мы проиграли, — жестко ответил я, не дожидаясь разрешения. — И проиграли, в том числе, из-за потери управления.

Зал загудел. Сказать такое в лицо ветеранам было наглостью.

— Вы забываетесь, полковник! — рявкнул тучный генерал с багровым лицом. — Вы хотите сказать, что я, командующий корпусом, должен спрашивать разрешения у лейтенанта, чтобы отправить донесение⁈

— Вы должны передать донесение по форме, Ваше Превосходительство, — спокойно парировал я. — В зашифрованном виде. И если оператор скажет, что линия перегружена приоритетным сообщением из Ставки, вы будете ждать. Потому что иначе ваше донесение превратится в шум, который заглушит приказ об атаке для всей армии.

— Это возмутительно! — генерал ударил кулаком по столу. — Это подрыв единоначалия! Я требую, чтобы телеграф при моем штабе подчинялся мне! И только мне!

Я повернулся к Каменскому. Старый фельдмаршал наблюдал за перепалкой с прищуром, словно ястреб, следящий за схваткой мышей.

— Иван Михайлович, — обратился я к багровому генералу, но глядя на Каменского. — Представьте, что французы, взяли в плен нашего связиста, под пытками обучились азам телеграфии и потом подключились к проводу. Это несложно, поверьте инженеру. Если мы будем передавать тексты открыто, или использовать один и тот же шифр годами, как это принято в дипломатии… Наполеон будет читать ваши приказы раньше, чем их получат ваши полки.

Я вытащил из папки лист с перехватом.

— Вот. Это мы перехватили на учениях в прошлый вторник. Депеша генерала Н. о передислокации обоза. Открытым текстом. Если бы это была война, обоз уже горел бы, атакованный легкой кавалерией врага.

Иван Михайлович побагровел еще сильнее, узнав, видимо, свою депешу.

— Шифры, плавающие ключи… — продолжил я, повышая голос, чтобы перекрыть ропот. — Это не прихоть. Это броня. Вы же не идете в бой без артиллерии? Так почему вы хотите идти в бой голыми в информационном смысле?

— Но иерархия! — не унимался Беннигсен. — Вы создаете государство в государстве! Ваш Штаб Связи в Москве становится каким-то спрутом!

— Штаб Связи — это нервный узел, — отрезал я. — И он должен быть один. Если каждый корпус начнет тянуть свои провода и придумывать свои правила, у нас будет не сеть, а клубок змей, кусающих друг друга за хвосты.

Каменский медленно поднялся. Шум мгновенно стих.

— Довольно, — его голос был сухим и ломким, как старый пергамент, но в нем звучала сталь. — Я выслушал вас, господа. Вы говорите о чести, о старых порядках. Воронцов говорит о победе.

Он взял мою папку с Уставом.

— Я подписал этот документ не глядя в прошлый раз. Теперь я изучил его. И я подписываю его снова. Навечно.

Он обвел тяжелым взглядом притихших генералов.

— С сего дня Устав телеграфной службы имеет силу закона. Любая попытка обойти то, что изложено в этой папке, надавить на оператора, передать открытое сообщение о передвижении войск будет расцениваться как предательство. И караться соответственно.

Фельдмаршал швырнул папку на середину стола.

— Воронцов прав. Проволоке плевать на ваши титулы и эполеты. Ей важен только сигнал. И этот сигнал должен быть четким, быстрым и тайным.

Он повернулся ко мне.

— Действуйте, полковник. Ваш Штаб Связи получает приоритетный статус. Подбирайте людей, расставляйте их. И если кто-то… — он выразительно посмотрел на Беннигсена, — будет мешать работе вашим начинаниям, докладывайте мне лично. По телеграфу. Шифром «Зенит».

Вернувшись на Волхонку, я чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем. Но времени на отдых не было. Машина закрутилась.

Я собрал всех начальников смен в операционном зале.

— Господа, — сказал я, глядя на молодые, умные лица. — Утвердил. Мы получили карт-бланш. Теперь вы — не просто придаток к армии. Вы — ее глаза и уши.

Я развернул перед ними схему новых шифров.

— С завтрашнего утра переходим на систему «Кольцо». Каждая станция, каждый полк получает свой уникальный позывной и свой пакет ключей. Ключи меняем в полдень. Опоздание на минуту — доклад в особый отдел.

В зале повисла тишина. Они понимали ответственность. Одно дело — играть в «точки-тире» на учениях, другое — знать, что за ошибку могут расстрелять.

— И еще, — добавил я жестко. — Мы вводим протокол «Свой-Чужой». Каждая депеша подтверждается обратным эхом с подписью. Если подпись не сходится — связь рвем, на линию выходит егерская команда для поиска подключения. Враг хитер, но мы должны быть хитрее.

Работа закипела. Штаб превратился в улей. Мы рассылали курьеров с запечатанными пакетами шифров. Мы тестировали линии, нагружая их учебными тревогами. Мы выстраивали ту самую вертикаль, которая должна была удержать империю, когда на нее обрушится удар Великой Армии.

В один из вечеров Николай подошел ко мне с чашкой остывшего чая.

— Знаешь, Егор Андреевич, — тихо сказал он, глядя на работающих операторов. — Они там, в штабах, нас ненавидят.

— Знаю, Коля, — я потер виски. — Но когда придет Наполеон, они будут на нас молиться.