Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 4

Домой я возвращался глубокой ночью, когда Тула уже спала тревожным сном, укрытая мокрым снегом. Ноги гудели, спина, казалось, превратилась в одну сплошную деревяшку, а в голове всё ещё звучал скрип натягиваемых тросов и ругань монтажников.

В прихожей было тихо и тепло. Пахло сдобой и сушеными травами — тот самый запах дома, который я почти забыл за последние недели безумной гонки. Я стащил грязные, промокшие сапоги, стараясь не шуметь, но половица предательски скрипнула.

— Егор? — тихий голос с лестницы заставил меня вздрогнуть.

Маша стояла на верхней ступеньке, кутаясь в пуховую шаль. Свеча в её руке дрожала, отбрасывая длинные тени на стены. Она выглядела уставшей, но в глазах не было упрека — только бесконечное терпение и та мудрость, которой обладают женщины, ждущие мужей.

— Привет, родная, — прошептал я, поднимаясь к ней. — Опять я поздно. — Устало улыбнулся я, обнимая её.

Она молча прижалась ко мне. От её волос пахло лавандой и молоком. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать, растворяясь в этом тепле.

— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка сегодня целый день к двери бегал. Всё «папа» да «папа». А папы нет.

Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке. Я действительно стал призраком в собственном доме. Приходил, когда они уже спали, уходил, когда ещё не проснулись.

— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.

— Зайди. Только тихо, он только угомонился. Зубы режутся, капризничает.

В детской горел ночник под колпаком из матового стекла — одно из первых моих изделий. В кроватке сопел мой сын. Александр Егорович Воронцов. Ему было уже почти полтора года. Крепкий, сбитый бутуз, раскинувшийся во сне «звездочкой».

Я осторожно поправил одеяло. Рядом с подушкой, вцепившись в него маленькой пухлой ручонкой, лежал… штангенциркуль. Старый, деревянный, с закругленными краями, который я когда-то принёс с завода и неосмотрительно оставил на столе.

— Он с ним не расстается, — прошептала Машка, вошедшая вслед за мной. — Весь в отца, — улыбнулась она.

Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и теплой. Сашка завозился, чмокнул губами и вдруг, не открывая глаз, пробормотал что-то похожее на «дай».

— Дам, сынок, — беззвучно ответил я. — Я дам тебе такой мир, в котором тебе не нужно будет воевать за каждый шаг прогресса. Мир, где телеграф будет обыденностью, а не чудом. Только дай мне время.

Я стоял над кроваткой, наверное, полчаса, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку. Ради него стоило грызть землю, вязать узлы на морозе и воевать с невидимым «Инженером».

Следующие два дня я, наплевав на графики и истерики Николая Фёдорова, провёл дома. Мне нужна была эта пауза. Нужно было вспомнить, ради чего всё это делается.

Утром, когда я спустился к завтраку, Сашка уже был на кухне. Он сидел на полу, окружённый деревянными кубиками — моя личная разработка, идеально отшлифованные. Увидев меня, он замер, неуверенно глядя снизу вверх.

— Папа, — протянул он, и в этом слове была и радость узнавания, и робость от долгой разлуки.

— Иди сюда, разбойник, — я присел на корточки, раскрывая руки.

Он посмотрел на маму, словно спрашивая разрешения, и она подтолкнула его:

— Иди, Сашенька.

Сашка топнул ко мне, неуверенно, на полусогнутых ножках, как ходят все дети в этом возрасте. Я подхватил его, поднял, и он засмеялся — звонко, радостно.

— Папа! — закричал он уже уверенно, хлопая меня ладошками по щекам. — Папа! Дай!

— Что дать? — засмеялся я, удерживая его упитанное тельце.

— Дай! — он показал на стол, где лежал тот самый штангенциркуль. Маша положила его туда специально.

— Ах ты инженер, — пробормотал я, беря инструмент и протягивая сыну. — На, изучай.

Сашка схватил штангенциркуль обеими ручонками и начал сосредоточенно открывать и закрывать губки, наблюдая, как они движутся. Его личико было серьёзным, сосредоточенным. Он не баловался, не бросал игрушку. Он… изучал.

Маша обняла меня со спины, положив подбородок мне на плечо.

— Видишь? — прошептала она. — Я же говорила. Я дала ему деревянную ложку, красивую погремушку, которую бабушка твоя привезла. Он всё бросил. Из всего, его только он заинтересовал. Крутил, мерил, прикладывал к игрушкам.

— Вижу, — я поцеловал её в висок. — Вырастет будет инженером.

— Есть в кого, — рассмеялась она.

Я провёл с ними весь завтрак. Сашка сидел у меня на коленях, мусолил штангенциркуль и периодически тыкал им в кашу, пытаясь измерить глубину тарелки. Маша рассказывала о домашних делах, о том, что бабушка прислала письмо, что Матрёна жалуется на крыс в погребе, что Дашка просит купить новую прялку.

Обычные, земные вещи. И я слушал, кивал, отвечал, стараясь не думать о линии, о канатах, о диверсантах.

Мы строили башни из кубиков, и я с удивлением обнаружил, что сын уже пытается складывать их не просто в высоту, а с перевязкой швов, как настоящий строитель. Когда одна башня обрушилась, он не расплакался, как обычные дети, а сосредоточенно начал строить заново, меняя порядок кубиков.

— Весь в папу, — повторила Маша, сидя рядом с вышиванием. — Упорный.

В эти моменты я был абсолютно счастлив.

Осень в этом году была странной, словно взбесившейся. То мокрый снег, то заморозки, а потом вдруг, в конце октября, подул тёплый, влажный ветер с юга. Температура скакнула вверх, снег превратился в грязную кашу, а воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, как перед бурей.

И буря пришла.

Я проснулся среди ночи от грохота, от которого задрожали стёкла в оконных рамах. Комнату озарила ослепительная бело-синяя вспышка, выхватив из темноты испуганное лицо Маши.

— Господи, Егор, что это? — прошептала она, прижимая руки к груди. — Зимой? Гроза?

— Аномалия, — буркнул я, вскакивая с постели и подходя к окну.

За стеклом творилось светопреставление. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, разрывали ветвистые молнии. Они били в землю с яростью, несвойственной даже летним грозам. Гром не умолкал ни на секунду, сливаясь в сплошную канонаду. Дождь хлестал в стекло с такой силой, словно хотел пробить его насквозь.

— Не к добру это, — пробормотала Маша, крестясь. — Ой, не к добру. Старики говорят, зимняя гроза — к большой беде или к войне.

— Спи, — я задёрнул штору, хотя у самого на душе скребли кошки. — Это просто атмосферный фронт. Тёплый воздух столкнулся с холодным. Физика, Маша, просто физика.

Но физика в эту ночь была настроена против меня. Я стоял у окна и думал о линии. О наших столбах, торчащих на открытых полях. О проводе, протянутом между ними. Молния ищет самую высокую точку. Что если…

— Господи, — прошептал я. — Нет. Только не это.

— Что? — Маша испуганно посмотрела на меня. — Егор, что случилось?

— Линия, — я схватил плащ. — Если молния ударит в столб…

— Ты хочешь поехать прямо сейчас⁈ — она испуганно посмотрела на меня. — Ты с ума сошёл? Там… там же опасно!

— Машенька, там мои люди! Там бригады ночуют в шалашах вдоль трассы!

— Егор, пожалуйста. Дождись, пока закончится.

Я посмотрел в окно. Гроза бесновалась. Действительно, ехать сейчас было бы самоубийством. Молнии били одна за другой, превращая ночь в кошмарный калейдоскоп света и тьмы.

Я стиснул зубы и кивнул:

— Хорошо. Подожду. Но как только стихнет — я поеду.

Гроза продолжалась два часа. Два часа, в течение которых я ходил по кабинету, как зверь в клетке. Маша сидела в гостиной с Сашкой, который то плакал, то засыпал от усталости, зажав в кулачке свой штангенциркуль — единственное, что его утешало.

Когда наконец грохот стих и дождь превратился в мерную морось, я не стал дожидаться рассвета. Велел седлать лошадь и мы с Захаром выехали в ночь.

До линии мы добрались к утру. Ехали напрямик, через поля, месили грязь, в которой лошадь вязла местами чуть ли не по колено. Небо посветлело, но оставалось серым, затянутым пеленой облаков. В воздухе стоял запах озона, смешанный с чем-то едким, обожжённым.

Первые участки были целы. Столбы стояли, провод висел. Я проверял каждый пролёт, но всё было в порядке. Наш усиленный канат держал, узлы не развязались. Мужики из ближайшей бригады высыпали из шалашей, бледные и невыспавшиеся.

— Барин! — окликнул меня старший. — Вы чего так рано? Беда какая?

— Пока не знаю, — ответил я, не останавливая лошадь. — Линия работает?

— А мы ночью и не проверяли, — признался он. — Такое творилось! Молнии так полыхали, что в глазах рябило. Думали, конец света пришёл.

Потом я увидел дым.

Тонкая серая струйка поднималась над линией горизонта, там, где проходил участок через открытое поле. Сердце сжалось в комок. Я пришпорил лошадь.

Когда мы подъехали, Павел Соболев уже был там с ремонтной бригадой. Он выглядел так, словно только что вернулся с поля боя. Мокрый насквозь плащ, забрызганные грязью по самые бедра сапоги, а лицо — серое, с запавшими глазами. Мужики стояли вокруг столба, и молчание их было красноречивее любых слов.

Я спешился и подошёл.

Столб был обуглен. Чёрный, дымящийся, словно гигантская спичка, которую кто-то зажёг и забыл потушить. От верхушки вниз по дереву шла глубокая трещина, из которой ещё сочился смолистый дым. Изоляторы расплавились, превратившись в уродливые стеклянные сосульки, похожие на слезы.

А провод…

Провода просто не было. На протяжении трёх метров медь испарилась, оставив только оплавленные культи с обеих сторон. Изоляция обуглилась, от гуттаперчи остались чёрные хлопья, похожие на пепел. Они ещё тлели, источая едкий химический запах.

Наш хвалёный несущий канат выдержал. Он провис, почернел, местами обгорел, но не порвался. Хоть это.

— Молния, — констатировал Павел, подходя ко мне. Голос его звучал глухо, будто из бочки. — Прямо в столб попала. Мужики говорят, шарахнуло так, что в соседней деревне иконы со стен попадали. А здесь… было так ярко, что они проснулись. Столб загорелся полностью. Еле успели затушить.

Я подошёл ближе, поднял с земли кусок оплавленной меди. Он был холодным и мертвым в моей ладони, но ещё сохранял след чудовищной температуры — поверхность была пузырчатой, словно закипевшая.

— Мы идиоты, Паша, — тихо сказал я. — Просто самонадеянные идиоты.

— Почему? — удивился он. — Стихия же. Кто мог знать?

— Я мог знать! — рявкнул я так, что ворона, сидевшая на соседнем целом столбе, с карканьем взмыла в небо. — Я должен был знать! Мы построили гигантскую антенну длиной в сто сорок верст! Мы подняли металл на высоту и протянули его через всю губернию. Мы сами пригласили молнию в гости!

Я пнул обугленный столб, и от него посыпалась чёрная труха.

— Мы защитили линию ото льда. Защитили от ветра. Защитили от людей. Но мы забыли про электричество. Небесное электричество.

— И что теперь? — Павел смотрел на меня с растерянностью. — Каждый раз, как гроза, будем чинить?

— Если бы только чинить, — я потер переносицу, чувствуя, как начинает раскалываться голова. — Паша, ты понимаешь, что этот разряд пошел по проводу? В обе стороны.

Глаза Соболева расширились.

— Аппаратура…

— Она самая. На станции в Помахово, скорее всего, выгорели катушки приемника. А если там дежурил телеграфист в наушниках… — я не стал договаривать. Картинка была слишком страшной. — Срочно отправь гонца в Помахово и в Тулу, в наш центр. Пусть проверят людей и технику.

— Слушаюсь, — Павел махнул рукой одному из всадников, который немедленно помчался прочь.

Я обошёл столб, разглядывая повреждения. Удар был чудовищной силы. Электричество, которое я так старательно пытался приручить и заставить служить людям, показало свою истинную мощь. Мощь стихии, равнодушной к нашим планам.

— Сколько участков выгорело? — спросил я, уже зная ответ.

— Только этот пролёт, — Павел показал в обе стороны от разрушенного столба. — От соседних столбов до места удара изоляция целая. Молния ушла в землю.

Он подвёл меня к основанию столба. Земля вокруг была обгорелой, превратилась в чёрную корку, похожую на застывшую лаву. В радиусе двух аршин трава обуглилась, а влажная почва растрескалась, образовав узор, похожий на паутину.

— Здесь температура была выше, чем в кузнечном горне, — пробормотал я, присаживаясь на корточки и трогая пальцем чёрную корку. Она легко крошилась. — Несколько тысяч градусов. За долю секунды.

Я молчал, глядя на этот чёрный памятник моей глупости. Как же я забыл? Как мог забыть про молнии? В XXI веке каждая линия электропередачи, каждая антенна имели громоотводы, заземления, разрядники. Это была азбука, основы основ. А я, чёртов «попаданец» с высшим образованием, построил километры провода, торчащего в небо, и не подумал о защите.

«Идиот», — снова услышал я голос «Инженера» из того письма, сожжённого в камине.

Да. Идиот. Полный, законченный идиот.

— Здесь — менять столб, менять провод, — сказал я, поднимаясь. — Но это полмеры.

— А что делать-то, Егор Андреевич? — спросил подошедший бригадир ремонтников, хмурый мужик с топором за поясом. — Против божьего гнева не попрешь.

— Попрешь, — зло усмехнулся я. — Еще как попрешь. Бенджамин Франклин попер, и мы попрем.

Я вытащил из кармана блокнот и огрызок карандаша. Руки дрожали от холода и злости на самого себя, но я начал рисовать.

— Громоотводы, — сказал я, чертя схему. — Нам нужны громоотводы. На каждом десятом столбе. Нет, на каждом пятом, если местность открытая.

— Это как? — Павел заглянул в блокнот.

— Железный штырь на верхушке столба. Выше провода на аршин, — я быстро набрасывал чертёж, вспоминая конструкцию из учебников. — Острый, как игла. От него — толстая проволока вниз, в землю. Глубоко в землю, на два аршина минимум, чтобы контакт был хороший, до влажного слоя. Молния ленивая, Паша. Она ищет путь наименьшего сопротивления. Мы дадим ей этот путь — в землю, мимо нашего провода.

— Это ж сколько железа надо… — присвистнул бригадир.

— Меньше, чем стоит новый телеграфный аппарат или жизнь телеграфиста, — отрезал я. — И еще. Разрядники.

— Чего? — не понял Павел.

— Искровые промежутки, — я вырвал листок и начал рисовать на следующей странице. — Два куска металла с маленьким зазором — вот так, видишь? Один к линии, другой к земле. Расстояние между ними — две линии. Обычный сигнал через воздух не пройдет, слишком слабый. А молния — прошьет зазор искрой и уйдет в землю. Предохранитель. Мы должны поставить их на входе в каждую станцию. Иначе мы сожжем всё к чертям при первой же летней грозе.

Я вырвал оба листка из блокнота и сунул их Павлу.

— В Тулу. На завод. К Савелию Кузьмичу. Пусть бросает всё и кует штыри. Тысячи штырей. И проволоку железную, толстую, катанку. А ещё — латунные пластины для разрядников, отполированные до блеска.

— Опять аврал? — с тоской спросил Соболев. — Мужики только выдохнули после канатов…

— Это не аврал, Паша. Это эволюция, — я посмотрел на обугленный столб. — Природа учит нас, бьет по носу, как щенков. Больно бьет. Но если мы не усвоим урок сейчас, следующая молния может убить не столб, а всё дело. Или человека.

Я развернулся к бригаде:

— Мужики! Слушайте меня! Работа меняется. Останавливаем стройку.

По толпе прошёл недовольный гул.

— Что, опять? — выкрикнул кто-то. — То канаты, теперь это…

— Да, опять! — перекричал я. — Потому что иначе всё, что мы построили, сгорит дотла! Вы видели, что молния делает с проводом? Хотите, чтобы это повторялось каждую грозу?

Гул стих. Мужики переглядывались.

— Строим времянку здесь. Прямо сейчас. Мне нужен навес, печь, наковальня. И кузнец. Где ближайший кузнец?

— В деревне Слободке, — подал голос один из рабочих. — Верстах в трёх.

— Скачи за ним. Говори — двойная плата, но нужен сейчас. И пусть везёт железо. Полосовое, толщиной в палец. Много.

Мужик кивнул и побежал к лошадям.

Павел стоял рядом, и я видел в его глазах смятение.

— Егор Андреевич, — тихо сказал он. — Это же… это недели работы. Снабдить каждый столб такой штукой. У нас их сотни.

— Тысячи будет, когда дойдём до Москвы, — ответил я. — Но мы сделаем это. По-другому нельзя.

Я посмотрел на испуганные лица рабочих. Они устали. Они хотели закончить эту стройку и вернуться домой. Но я не мог им этого дать. Пока нет.

— Павел, отправь гонцов по всем бригадам, — скомандовал я. — Пусть прекращают тянуть новые пролёты. Все силы — на установку громоотводов. Начинаем от Тулы и идём по уже готовым участкам. Каждый пятый столб на открытой местности, каждый десятый — в лесу.

— Это замедлит нас, — мрачно констатировал он.

— Замедлит, — кивнул я. — Но мы доберёмся до Москвы с рабочей линией, а не с обугленными руинами.

Следующие дни превратились в новый виток адской гонки. Только теперь мы не бежали вперёд, а снова возвращались назад, латая дыры в собственной недальновидности.

Савелий Кузьмич принял новость с обречённым вздохом человека, который уже привык к моим безумным идеям.

— Штыри, значит, — пробормотал он, разглядывая чертежи в своей кузнице. — Острые, как иглы. Барин, да это ж надо ковать каждый вручную, калибровать, точить…

— Знаю, — я положил руку ему на плечо. — Савелий Кузьмич, я понимаю, что прошу невозможного. Но без этого линия долго не проживет. Первая весенняя гроза — и всё сгорит.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом снял шапку, почесал голову.

— Ладно. Поднимем все кузницы в округе. У меня племянник в Петелино кузнец, ещё двоюродный брат в соседней деревне. Пусть тоже куют. Только чертежи дайте точные, чтоб не наворотили.

— Дам, — пообещал я. — И ещё — катанка нужна. Толстая, для заземления. Бухтами.

— Есть у нас. С уральских складов везли. Возьмёшь.

— И еще, — вдруг вспомнил я, чуть не хлопнув себя по лбу. — Сделай вот такие крюки с шипами и к ним чтоб крепления под ногу, как подошва были. — Я снова достал блокнот и быстро зарисовал Савелию Кузьмичу схему.

— А это что будет, Егор Андреевич? — Спросил он недоуменно.

— А это — чтоб мужикам легче было по столбам лазить. Сделай тридцать пар для начала. Под левую ногу и под правую, чтоб были.

— Сделаю, Егор Андреевич, — уже не споря, ответил кузнец.

За неделю часть завода превратилась в гигантский муравейник. Кузницы гремели круглосуточно, выковывая остроконечные штыри. Токарный цех точил их до идеального состояния. Слесаря гнули катанку, нарезали её на куски по три аршина.

А я ездил вдоль линии, наблюдая, как бригады копают у оснований столбов глубокие ямы, забивают в них заземляющие стержни, подсоединяют к ним толстую катанку, которая потом поднималась к верхушке столба, где крепился остроконечный штырь. Но кошки мужики оценили — говорили, что если б раньше такие приспособления у них были — все делалось бы гораздо быстрее. Хотя, по началу боялись. Пришлось самому залезать на столб, показывая на сколько это удобнее, чем просто карабкаться наверх с помощью веревки, перекинутой через столб.

Работа была тяжёлой и опасной. Приходилось лезть на высоту, крепить массивные конструкции, бурить отверстия в твёрдой древесине. Мужики ругались, но делали.

Первый громоотвод мы установили на том самом месте, где ударила молния. Новый столб, новый провод, а над ним — сверкающий на солнце железный штырь, торчащий в небо, как вызов стихии.

— Ну что, Егор Андреевич, — спросил Павел, когда мы закончили. — Поможет?

— Узнаем при следующей грозе, — ответил я, глядя на нашу конструкцию. — Но теория говорит, что должно.

К концу ноября мы оснастили громоотводами все критические участки линии. Больше тысячи штырей торчали в серое небо, связанные невидимой сетью с землёй. Это была наша броня против небесного огня.

Разрядники тоже были установлены на всех станциях. Николай Фёдоров лично контролировал их монтаж, выверяя зазоры с точностью аптекаря.

— Две линии, — бормотал он, склонившись над измерительным инструментом. — Не больше, не меньше. Если больше — не сработает, если меньше — будет ложное срабатывание.

Когда всё было закончено, я собрал всех ключевых людей — Павла Соболева, Николая Фёдорова, Александра Зайцева, Савелия Кузьмича — на совещание в своём кабинете.

— Господа, — сказал я, обводя их взглядом. — Мы потеряли месяц. Но мы сделали то, что должны были сделать с самого начала. Теперь наша линия защищена не только от человека и погоды, но и от стихии.

— А если не поможет? — осторожно спросил Александр. — Если молния всё равно пробьёт?

— Тогда, — я усмехнулся, — мы придумаем что-то ещё.