Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 20

Время в этих стенах текло странно. Оно сгущалось, как машинное масло на морозе, а потом вдруг пролетало мгновенно, стоило мне наткнуться на очередной знакомый узел в незнакомой схеме. Я, кажется, потерял счет не часам — суткам.

Передо мной лежал чертеж роторного экскаватора. Примитивного, на паровой тяге, но принцип… Принцип был гениальным. Берг действительно собирался перекроить ландшафт этой планеты, не дожидаясь двадцатого века.

— Егор Андреевич!

Звук отодвигаемого засова резанул по ушам громче, чем выстрел. Я вздрогнул, едва не опрокинув чернильницу на бесценную схему гидравлического привода. Дверь распахнулась, и на пороге возник Иван Дмитриевич. Вид у него был свежий, выбритый, мундир с иголочки — полная противоположность тому, что, вероятно, представлял собой я.

Он шагнул в кабинет, бегло оглядел горы бумаг, рассортированные мной по кучкам на полу, столах и даже на подоконнике. Затем его взгляд упал на поднос, стоявший на краю бюро.

Хлеб на нем засох и покрылся коркой. Сыр потемнел. Чай в стакане, кажется, успел не просто остыть, а испариться наполовину.

— Вы что, издеваетесь? — Глава Тайной канцелярии шагнул ко мне. — Воронцов! Вы когда ели последний раз?

— Ел? — я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Перед глазами все еще плавали шестеренки и рычаги. — Кажется… когда вы уходили. Бутерброд. Или это было вчера?

— Это было позавчера! — рявкнул он. — Встать!

Я попытался подняться, но ноги затекли настолько, что меня качнуло. Иван Дмитриевич подхватил меня под локоть жесткой, почти стальной хваткой.

— Вы мне живой нужны, полковник, а не в виде мумии инженера! Вы на себя в зеркало смотрели? Краше в гроб кладут! Глаза красные, руки дрожат… Марш отсюда!

— Подождите, — я попытался вырваться, цепляясь взглядом за папку с химическими формулами. — Я там нашел состав для бездымного пороха… Там один катализатор, я не могу понять…

— К черту катализатор! — он потащил меня к выходу. — К черту порох! Сейчас же — в столовую. Жрать! Это приказ, Воронцов! А потом — в баню и спать. И если я узнаю, что вы вместо сна снова что-то чертите на простыне, я вас прикую к кровати кандалами. Лично!

Спорить с ним в таком состоянии было бесполезно, да и сил не было. Организм, который до этого держался на чистом адреналине и дофамине первооткрывателя, вдруг осознал, что резервы исчерпаны. Желудок скрутило спазмом, колени подогнулись.

В столовой, где всё ещё пахло той же казенной пищей, которой кормили агентов, Иван Дмитриевич усадил меня за стол и буквально встал над душой.

— Ешьте, — скомандовал он, пододвигая тарелку с горячими щами. — Ложку держать можете? Или мне вас покормить, как в госпитале?

Я взял ложку. Рука действительно дрожала, но после первой же ложки горячего навара по телу разлилось блаженное тепло. Я ел и чувствовал, как возвращаюсь в реальность. Мир обретал краски, запахи и звуки, перестав быть набором чертежных линий.

Затем была баня. Иван Дмитриевич, верный своему слову, организовал всё в ближайших банях, выкупив всё отделение. Я сидел в парной, чувствуя, как из пор выходит грязь, гарью въевшаяся в кожу, и тот липкий, холодный страх, который преследовал меня всё это время. Страх не успеть, не понять, упустить.

А потом — гостиница. Чистая простыня, мягкая подушка. Иван Дмитриевич запер меня снаружи, и я был ему за это благодарен. Последней мыслью перед тем, как провалиться в черную яму сна без сновидений, было: «Надо будет сказать Савелию про тот сплав для поршней…»

Проснулся я через сутки. Или около того. Солнце било в окно, и впервые за долгое время я чувствовал себя человеком, а не загнанной лошадью.

Иван Дмитриевич появился ровно через десять минут после моего пробуждения, словно караулил под дверью. На этот раз он не орал. Он был деловит, собран и слегка нетерпелив.

— Выспались? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив. — Прекрасно. Выглядите уже не как упырь. А теперь, Егор Андреевич, к делу. Я жду доклад. Что мы имеем? Что это было?

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. В голове, очищенной сном, всё расставилось по полочкам.

— Имеем мы, Иван Дмитриевич, наследство, от которого у любого нормального человека волосы дыбом встанут. А у инженера — сердце остановится от восторга.

Я достал сложенный вчетверо лист бумаги.

— Берг не врал. Он готовился к тотальной войне. И не только военной, но и экономической.

— Конкретнее, — потребовал генерал.

— Первое. Оружие, — я загнул палец. — То, что я видел… Винтовки, пулеметы… Это полвека прогресса. Но главное не схемы. Главное — технология производства. Он разработал станки. Токарные, фрезерные повышенной точности. Если мы это внедрим — Тула сможет клепать не штуцеры, а магазинные винтовки тысячными тиражами. Но есть нюанс.

— Какой?

— Материалы. Его чертежи требуют легированных сталей. Хром, никель, ванадий. У нас этого нет. Пока нет. Нам придется отправлять экспедиции геологов, Иван Дмитриевич. Искать руды, которых тут еще не открыли, объяснять что именно искать.

Иван Дмитриевич кивнул, делая пометку в блокноте.

— Второе. Химия, — продолжил я. — Это самое вкусное. Бездымный порох — пироксилин. Формула есть, технология стабилизации есть. Это значит — мы стреляем дальше, чище и незаметнее. Но там не только порох. Там удобрения, Иван Дмитриевич. Синтез аммиака. Если мы это запустим — голода в России не будет никогда. Урожаи вырастут втрое.

Генерал поднял бровь.

— Удобрения? Вы сейчас серьезно? Война на пороге, а вы про навоз?

— Армия марширует на желудке, — парировал я. — А сытый крестьянин — это крепкий тыл. К тому же, этот аммиак — основа для взрывчатки. Двойное назначение.

— Принято. Дальше.

— Третье. Связь. — Я понизил голос. — Радио. Беспроводной телеграф. Схема сырая, но принцип рабочий. Берг знал и про волны Герца. Если мы доведем это до ума… Представьте: наши корабли в море, наши полки в лесу — все на связи. Без столбов и проводов. Это абсолютное превосходство в управлении.

— Звучит как сказка, — пробормотал Иван Дмитриевич.

— Это физика. И четвертое… Самое опасное.

Я замялся, подбирая слова.

— Двигатель. Дизель. Двигатель внутреннего сгорания на тяжелом топливе. На нефти.

— И что с ним?

— Если мы его сделаем… Паровая машина уйдет в прошлое. Это самобеглые повозки. Это трактора. Это… бронированные крепости на колесах. Танки, Иван Дмитриевич. Он их рисовал.

В комнате повисла тишина. Иван Дмитриевич смотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом.

— Вы можете это построить? — спросил он наконец.

— Прямо сейчас? Нет. — Честно ответил я. — У нас нет точности обработки металла для таких цилиндров. У нас нет нужных масел. У нас нет резины для колес. Но… мы можем начать путь. Мы можем пропустить этап «проб и ошибок», который человечество проходило сто лет. Мы можем срезать угол. И сделать это за десятилетие.

Я развел руками.

— Берг оставил нам карту сокровищ. Но чтобы их достать, нам придется перестроить всю промышленность империи. Это колоссальная работа. Требующая всесторонней поддержки. На самом высоком уровне. Либо частная, но с огромными вливаниями ресурсов, в том числе и людей. Но начинать надо вчера.

Иван Дмитриевич встал и прошелся по комнате.

— Значит, десятилетия… А Наполеон будет у Немана через. сколько? Год? Что из этого мы можем использовать прямо сейчас? В этой войне?

— Порох, — твердо сказал я. — Если напряжем всех химиков, если перепрофилируем пару заводов — к лету успеем дать гвардии новые патроны. И радио. Хотя бы простейшие искровые передатчики для штабов корпусов. Это реально. Остальное — слишком сложно для быстрого старта.

Иван Дмитриевич остановился у окна, глядя на купола московских церквей.

— Хорошо, Егор Андреевич. Хорошо. Вы составите подробную опись. С пометками приоритетности. Порох — «красный» уровень. Радио — «оранжевый». Остальное — в долгий ящик, под гриф «Секретно», в спецхранилище.

Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах тот самый блеск азарта, что был у меня, когда я рылся в бумагах Берга.

— Мы взяли богатый трофей, полковник. Возможно, самый богатый в истории. Теперь главное — им не подавиться.

Следующим утром, когда я только-только открыл глаза, дверь отворилась без стука. На пороге возник Иван Дмитриевич. Он выглядел так, будто и не ложился вовсе, либо умел спать стоя, не снимая мундира. Выбрит, подтянут, только глаза выдавали усталость — в них застыл холодный блеск.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — произнес он, входя и прикрывая дверь. — Если это можно назвать утром. Одевайтесь. Вы уже позавтракали?

— Я даже не понял, что проснулся, — буркнул я, свешивая ноги с кровати. — Куда мы? Обратно в особняк?

— Нет. В особняке работают архивариусы и мои люди. Там теперь скучно, только пыль да пепел. Нас ждут в другом месте.

Он подошел к окну, заложив руки за спину.

— Нам нужно поговорить с первоисточником. Напрямую.

Я замер с сапогом в руке.

— Вы о Берге? Он здесь?

— Он в надежном месте. Одевайтесь живее. Экипаж ждет.

Пока я натягивал мундир и наскоро умывался ледяной водой из кувшина, лакей принес поднос с нехитрым завтраком — каша, хлеб, кофе. Я запихивал еду в себя механически, понимая, что силы понадобятся. Лишь позволил себе с неким удовольствием растянуть момент распития кофе. Иван Дмитриевич молча ждал, вертя в руках перчатки.

Мы вышли на улицу. Москва шумела обыденной жизнью — торговцы кричали, повозки грохотали по брусчатке. Никто из этих людей не знал, что вчера ночью решилась судьба их мира. Что где-то рядом лежит чертеж танка, а в подвале сидит человек, готовый взорвать их уютный девятнадцатый век к чертям.

Карета была закрытой, без гербов. Окна зашторены. Мы ехали долго, петляя по переулкам. Наконец, колеса застучали глуше — мы въехали в какие-то ворота.

— Приехали, — коротко бросил Иван Дмитриевич.

Я вышел и поежился.

Мы были во дворе мрачного каменного здания с узкими окнами-бойницами. Здание Тайной канцелярии. Место, о котором в приличном обществе говорить не принято, а думать — страшно.

Нас встретил комендант. Он молча поклонился и повел нас внутрь.

Лестница вела вниз. С каждым пролетом воздух становился всё тяжелее, гуще. Он пах сыростью, плесенью, старым камнем и чем-то еще… Неуловимым запахом человеческого страха, который въелся в эти стены за столетия.

Мы спускались всё ниже и ниже. Казалось, мы идем к центру земли. Коридоры становились уже, своды — ниже. Звуки города сюда не долетали. Здесь царила своя, особенная тишина, нарушаемая лишь гулким эхом наших шагов и иногда — далеким, едва слышным лязгом железа или чьим-то приглушенным стоном.

На втором подземном уровне стало совсем холодно. Факелы в железных кольцах на стенах давали неровный, пляшущий свет, отбрасывая длинные тени.

— Сюда, — указал комендант, сворачивая в боковой коридор.

Здесь было всего три двери. Массивные, обитые железом, с крохотными смотровыми оконцами. Это был «спецблок». Изолятор для тех, кто слишком опасен даже для каторги.

У средней двери стояли двое часовых. Гренадеры, рослые, неподвижные, как статуи.

Иван Дмитриевич кивнул им. Один из часовых достал связку ключей, звякнувшую в тишине как колокольчик прокаженного.

Скрежет замка резанул по ушам. Тяжелый засов сдвинулся с неохотным стоном.

— Он буйный? — спросил я шепотом, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Он бешеный, — ответил Иван Дмитриевич спокойно. — Но надежно зафиксированный. Прошу.

Дверь отворилась.

Камера была маленькой. Каменный мешок. В углу — ведро. Нары. И цепи.

Человек был прикован к стене. Кандалы на руках, кандалы на ногах. Короткая цепь не давала ему ни сесть, ни лечь по-человечески, вынуждая стоять в полусогнутом положении или висеть на руках.

Он поднял голову.

Леонтий Берг. «Инженер». Тот, кто хотел перекроить историю.

С момента нашей встречи в особняке он изменился. Дорогой сюртук превратился в грязные лохмотья. Лицо опухло, один глаз заплыл фиолетовым отеком, губа рассечена и запеклась коркой. Но взгляд…

Взгляд остался прежним.

Это был взгляд не узника. Не жертвы. Это был взгляд хищника, которого поймали в сеть, но который всё еще уверен в своем превосходстве над ловцами. В его глазах горела холодная, концентрированная ненависть. Презрение к нам, к этим стенам, к самому времени, в котором он застрял.

Я сделал шаг вперед. Иван Дмитриевич остался у двери, скрестив руки на груди, наблюдая.

— Ну здравствуй, коллега, — сказал я тихо.

Берг дернул головой, отбрасывая слипшиеся волосы с лица. Он сплюнул на каменный пол сгусток крови.

— Пошел ты… — прохрипел он. Голос был сорванным, сиплым, но каждое слово сочилось ядом. — «Коллега»… Ты мне не коллега, Воронцов. Ты — ошибка. Системный сбой.

— Сбой в твоей системе? — спросил я, разглядывая его.

— В эволюции! — Он попытался рвануться вперед, но цепи натянулись с лязгом, ударив его о стену. Он поморщился, но не издал ни звука боли. — Ты убожество. Ты имеешь доступ к знаниям богов для этого времени, а используешь их, чтобы чинить лапти рабам!

— Я использую их, чтобы не дать миллионам людей погибнуть в мясорубке, которую ты готовишь, — ответил я жестко. — Танки, Берг? Газы? Ты серьезно хотел притащить Ипр и Сомму в 1811 год?

Он рассмеялся. Жуткий, лающий смех в каменном мешке.

— Я хотел ускорить прогресс! Война — повивальная бабка истории! Вы, гуманисты хреновы, вы только тормозите процесс! Россия должна сгореть! А ты… ты законсервировал гниль!

— Мы нашли твои бумаги, — сказал Иван Дмитриевич от двери. Его голос был ровным, безэмоциональным. — Твой «Перелом» отменяется. Наполеон не получит ни чертежей, ни поддержки.

Берг перевел горящий взгляд на него, потом снова на меня.

— Вали отсюда, «попаданец». Иди, строй свои телеграфы. Играй в солдатики. Твое время истекает. История не прощает тех, кто пытается ее гладить против шерсти. Ты думаешь, ты герой? Ты — помеха. И тебя сотрут.

Я смотрел на него и понимал: говорить бесполезно. Здесь не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только фанатизм. Абсолютная, кристалльно чистая вера в свою правоту.

Его голос менялся. Леденящий холод в интонациях сменился жаром лихорадки. Берг дергался в цепях, и металлический звон ударялся о каменные своды, создавая невыносимую какофонию. Он больше не говорил со мной как с равным, пусть и презираемым соперником. Он проповедовал.

— Гуманизм — это выражение глупости и трусости! — выкрикнул он, брызгая слюной. Глаза его выкатились, жилы на шее вздулись, словно готовые лопнуть под грязной кожей. — То, что вы называете милосердием, есть преступление против природы! Сильный должен господствовать, а не смешиваться со слабым, жертвуя своим величием!

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сырости подземелья. Эти слова… Я слышал их раньше. Не в этом веке. И не в учебниках по физике.

Иван Дмитриевич стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видел, как его пальцы слегка сжались в кулаки. Он не понимал контекста, но звериным чутьем сыщика ощущал исходящую от пленника тьму.

— Только рожденный слабым может считать это жестоким! — продолжал орать Берг, и пена выступила в уголках его разбитых губ. — Природа не знает жалости! В вечной борьбе человечество стало великим — в вечном мире оно погибнет! Мы должны очистить это пространство! Жизненное пространство для высших, для тех, кто способен творить, а не плодиться в грязи, как ваши мужики!

В моей голове щелкнуло. Пазл, который не складывался несколько последних суток, вдруг встал на место с оглушительной ясностью.

Никакой он не ученый. И даже не злой гений, каким я его себе рисовал, разбирая гениальные чертежи дизеля и радиоламп. Гений там, видимо, был только технический, украденный или зубрежкой вбитый в голову. А внутри…

— Смешение крови и снижение уровня расы — вот единственная причина гибели старых культур! — визжал он, срываясь на фальцет. — Вы, с вашей многонациональной империей, с вашими инородцами, вы обречены! Я хотел дать истинным сталь и огонь, чтобы выжгли эту гниль!

Я смотрел на него и видел не «Инженера».

Я видел бритоголового парня в тяжелых ботинках и бомбере, который в подземном переходе моего родного времени избивает ногами дворника-таджика. Я видел свастику, вытатуированную на плече, стыдливо прикрытую сейчас рукавом рваного сюртука. Я слышал пьяный бред на кухне в хрущевке о «жидомасонах» и «чистоте крови».

«Моя борьба». Он цитировал «Майн Кампф». Практически дословно.

Этот человек притащил в девятнадцатый век не только дизель и пулемет. Он притащил сюда самую грязную, самую страшную чуму двадцатого столетия. Он был не технократом. Он был обыкновенным нацистом. Скинхедом, возомнившим себя мессией, потому что волею случая или какой-то космической ошибки получил доступ к технологиям будущего.

Отвращение подкатило к горлу горьким комом. Мне стало физически неприятно находиться с ним в одном помещении. Воздух вокруг него казался отравленным.

Берг продолжал биться в истерике, его голос эхом отражался от стен:

— Те, кто хочет жить, пусть борются! А те, кто не хочет бороться в этом мире вечной борьбы, не заслуживают жизни! Я бы построил новый порядок! Железный порядок! Без вас, без царей, без всей этой… унтерменшской швали!

Я медленно выдохнул. Вся загадочность, весь ореол таинственного и могущественного врага развеялись, как дым. Передо мной был просто опасный психопат. Бешеная собака с гранатой в зубах.

— Ты больной придурок, — сказал я.

Тихо. Спокойно. Без ненависти. С брезгливостью, с которой смотрят на раздавленного таракана.

Берг поперхнулся на полуслове. Он уставился на меня, тяжело дыша, грудь ходила ходуном под лохмотьями.

— Что?.. — прохрипел он, не веря своим ушам.

— Ты не мессия, Берг. И не прогрессор, — продолжил я, глядя ему прямо в воспаленные глаза. — Ты просто мелкий, закомплексованный ублюдок, начитавшийся дрянных книжек. В том нашем времени таких, как ты, сажают в клетки или лечат электричеством. Тебе здесь, — я обвел взглядом камеру, — самое место.

Я развернулся к нему спиной.

Это был самый страшный удар для его эго. Я не стал спорить. Я не стал доказывать ошибочность его расовой теории. Я просто аннулировал его значимость.

Я встретился взглядом с Иваном Дмитриевичем и коротко кивнул на дверь.

— Уходим. Здесь больше нечего слушать.

Глава Тайной канцелярии, который всё это время наблюдал за сценой с холодным вниманием, молча отступил в сторону, пропуская меня.

— Стоять! — заорал Берг за нашей спиной. Цепи рванулись с лязгом, словно он пытался вырвать кольца из камня. — Куда пошел⁈ Повернись ко мне, предатель расы! Я еще не закончил! Вы все сдохнете в грязи! Я проклинаю вас!

Мы вышли в коридор. Иван Дмитриевич сделал знак гренадерам.

Тяжелая дверь, обитая железом, начала медленно закрываться, отсекая вопли бесноватого.

— … вы ничего не стоите без меня! — доносилось из сужающейся щели. — Ничтожества!

Скрежет засова прозвучал как финальная точка.

Крики стихли, сменившись глухим, утробным воем, доносившимся сквозь толщу двери и камня. Я стоял в коридоре, глядя на пляшущий огонь факела, и чувствовал, как меня отпускает напряжение последних дней.

— Что это было, Егор Андреевич? — негромко спросил Иван Дмитриевич, поправляя перчатку. — Про борьбу, про расу… Бессмыслица какая-то.

— Это, Иван Дмитриевич, была идеология, — устало ответил я, направляясь к лестнице наверх, к свежему воздуху. — Страшная вещь. Страшнее пулеметов. И слава Богу, что мы заперли её здесь, в этом камне. Пусть она сгниет вместе с ним.