Синий туман

Глава 61

— Да нечего рассказывать… — Шон чешет в затылке правой рукой, ероша давно не мытые патлы. Левую ему обрабатывает Лариса — у него ободран локоть. — Спросил у своих в клубе, где купить «туман». Никто, типа, не в курсе, а Дэви намекнул заглянуть в «Стаккато».

Сидим все в том же зале, где мой брат давал концерт своей пастве. Часть пленников куда-то увели, а часть травмированных по мелочи, как Шон, ждет помощи от удачно свалившегося на их головы медика.

Из нашей команды в помещении остались только мы с Ларисой, остальные куда-то разбрелись. Правда, Джек, уходя, велел мне никуда не соваться, пока он не вернется. Но это было совершенно лишним — куда я от брата, которого только-только нашла? Мне его еще пилить и пилить.

— И ты поперся в «Стаккато», — резюмирую.

— Ну ясное дело, — вскидывается Шон. — я же тебе обещал!

— Не шевелись, пожалуйста, — просит Лариса.

А я чувствую, что краснею: обещал он мне. С каких пор, чтоб его, обещания старшей сестре для него так много значат?

— Дальше, — шиплю, заглушая чувство вины раздражением. — Что было в «Стаккато»?

— Весело было. Музыка шикарная!

Мученически закатываю глаза. Он правда такой идиот или прикидывается?

Лариса бросает на меня быстрый взгляд, но помалкивает, продолжая заниматься своим делом.

— Шон, ближе к сути, — прошу, теряя остатки самообладания.

— Да что дальше-то? — вспыхивает Шон. — Телка одна начала ко мне клеиться. А я же верный, меня Ви-Ви ждет, поэтому слинял на улицу покурить.

Хмурюсь.

— С каких пор ты куришь?

Брат тут же вскидывает подбородок.

— А что, нельзя?

Ясно, красуется перед Ларисой, какой он взрослый и самостоятельный. Ну-ну.

Сталкиваемся взглядами, и Шон, естественно, отводит глаза первым.

— В общем, на улице была тоже толпа, — продолжает уже без выделывания.

— Ты спросил кого-то про «туман»?

— Не успел. Какие-то типы рядом обсуждали, что приехала… м-м… — Замолкает, пытаясь припомнить подробности; щелкает пальцами на здоровой руке. — Гела, кажется. Да, точно, Гела. Приехала Гела, а она ждать не будет. Ну я и спросил, что за Гела такая.

— И? — подталкиваю.

Ничего не понимаю: Гела и Гела, обычное имя. Что его так удивило, что он вмешался в чужой разговор?

— Да что «и»? — огрызается Шон. — Потом меня ударили по голове сзади, и я очнулся связанным в каком-то фургоне.

— И ты не видел никакую Гелу?

— Да нет же!

Что же это получается? Этот балбес что-то подслушал, ничего не понял, а его умыкнули как опасного свидетеля. Так, что ли?

С другой стороны, может, именно поэтому его и похитили, а не прикопали в ближайшей канаве — потому что он толком ничего не узнал?

— Ну а потом?

— А потом сказали идти куда велено или прикончат. Я, ясное дело, попытался сбежать, но…

Но Шон обладает той же ловкостью и грацией, что и я. То есть мог запутаться в своих же ногах или споткнуться о собственного преследователя — знакомо.

— Заставили сесть на корабль, документы и комм отобрали.

— Привезли сюда и отправили в шахту?

— Да какая шахта? Спросили, кто я по профессии.

— Будущий юрист? — издеваюсь.

Брат гримасничает.

— Музыкант!

— И тебе дали гитару?

— И мне дали гитару, — подтверждает.

Ясно — барабаню пальцами по колену, — собирались привезти работника на рудники, а приобрели придворного шута.

— Вам очень повезло, молодой человек, — высказывается Лариса, закончив перевязку.

Отступает на шаг и упирает руку в бок, ища взглядом, кому еще требуется помощь.

— Везунчик, не то слово, — бурчу себе под нос. — А руку как повредил?

Шон отмахивается.

— Подрался. Песня моя им, видите ли, не понравилась.

С моих губ срывается нервный смешок.

— Ну а ты? — Шон хмурится, кажется, впервые с момента нашей встречи рассмотрев меня во всей красе. — Как ты сюда попала, и что случилось с твоими роскошными волосами?

— Имидж сменила.

Брат ржет.

— Газонокосилкой?

Адресую ему убийственный взгляд и не спорю. Пусть думает, что хочет. Так я ему и рассказала правду, как меня чуть дважды не изнасиловали, продали в рабство, а потом еще и пытались разрезать на восемь кусков. Газонокосилка так газонокосилка.

— А ты видела Ви-Ви? Папу? — Брат резко серьезнеет. — Они же волнуются, наверно. «Бесы»…

Отлично: эта тема безопаснее причин моей стрижки.

— Папа оплачивает мероприятие по твоему возвращению. Вивьен льет по тебе слезы, прям как в песне.

И на физиономию брата тут же наползает самодовольная улыбка.

— Любит-таки.

Вот засранец.

— Ты, вообще-то, бросил ее в письме, — усмехаюсь.

И со злорадством наблюдаю, как теперь его лицо бледнеет и вытягивается. То-то же.

Никому не позволю обижать своего братика — это моя прерогатива.

Процедура врачевания затягивается. В комнате душно, вентиляции нет, а единственного открытого настежь окна не хватает, чтобы проветрить полное людей помещение. Да и жара на улице — какое там проветрить.

Поэтому Шон вызывается развлечь ожидающих и снова берется за гитару, а я, не чувствуя в себе сил слушать очередную песню про кровь и скелеты, выхожу в коридор.

К слову, мне никто не препятствует. Туда-сюда шастают лондорцы в синем. Но я слишком чистая, чтобы быть одной из освобожденных пленников, большая часть которых весьма красноречиво припорошена синей пылью или просто давно не мыта, как мой брат. Поэтому свободно преодолеваю лабиринты коридоров до самого выхода.

На улице по-прежнему мрачно, но парит нещадно. Спускаюсь с крыльца и, уперев руки в бока, на мгновение прикрываю глаза, вдыхая горячий воздух. И все же, несмотря на пекло, дышится снаружи легче.

Осматриваюсь: серая потрескавшаяся глина без конца и края, тут и там редкие кривые кустарники тянут засохшие ветви к небу. Держу пари, если бы кусты умели говорить, сейчас над всей поверхностью планеты стоял бы стон: «Пи-и-ить!»

Жуткое место.

— Мисс, вы заблудились? — интересуется у меня молодой симпатичный лондорец с лейтенантскими нашивками на форме, проходя мимо.

— Есть немного, — признаюсь. — Вы не видели полковника Бристола? Мой… э-э… друг ушел куда-то вместе с ним.

Ну а как мне еще назвать Джека? Странный тип, к которому меня тянет, как магнитом, но которого мне хочется придушить точно так же, как и ему меня? Так это между нами двумя. Хотя, признаю, этот парнишка тоже хорошенький. Лондорцы вообще красивые ребята, правда, в большинстве своем очень белокожие. Если моя догадка верна, и Джек вырос на Лондоре, то он должен был чертовски выделяться среди коренных жителей.

— Полковник пошел во второй барак, — несколько смутившись под моим оценивающим взглядом, сообщает мне лейтенант, — но он был один.

Поняв, что пользы от этого парнишки можно не ждать, слушаю его в пол-уха и продолжаю осматриваться.

— Если хотите…

— О!.. Нет, спасибо, не надо, — отвечаю скороговоркой, заметив вдалеке удаляющуюся знакомую фигуру. — Вы мне очень помогли! — кричу уже через плечо и бросаюсь в погоню.

— Не за что, — растерянно бормочет лейтенантик.

Глина поскрипывает под подошвами ботинок, хрустят, вдавливаясь в нее, мелкие камешки. Кое-где попадаются по-настоящему крупные булыжники, их я или перепрыгиваю, или обхожу. Один раз, правда, спотыкаюсь и чуть не пропахиваю носом землю, но это все мелочи.

Не мелочь то, что я, кажется, упустила свою жертву. То есть цель. В общем, неважно, как его назвать. Джека я упустила, не видела, куда он свернул.

Прямо по курсу стоят несколько заброшенных строений. Похоже на склады или ангары. У одного отсутствует крыша, у другого — отвалилась половина стены. Внутри темно и зловеще.

Подхожу ближе и заглядываю: пусто, пластиковые стены и просто тонна пыли на то ли тоже пластиковом, то ли бетонном полу. Не похоже, что за последний десяток лет сюда ступала нога человека. Воздух влажный и затхлый.

Чихаю, вдохнув этой гадости, и отступаю. Напарываюсь пяткой на крупный булыжник. Подошва соскальзывает, хватаюсь за проржавевший водосток. Местечко — хоть ужастик снимай.

Обхожу первое здание и иду в сторону второго.

Джек обнаруживается возле третьего, тоже давно заброшенного, но на вид пока еще целого строения. Сидит на каком-то прямоугольном ящике, забытом хозяином у стены и покрытом толстенным слоем пыли. Голова опущена, в руках, свешенных между широко расставленных коленей, наполовину полная бутылка с водой.

Осторожно подхожу ближе и останавливаюсь, переступая с ноги на ногу. Кой черт меня сюда принес? Наслушалась речей Ларисы о помощи и поддержке? Так это она у нас вроде «скорая помощь».

Джек поднимает ко мне лицо. И нет, на нем нет вселенской скорби или отчаяния — обычное лицо, спокойное, разве что усталое.

— Пить хочешь? — спрашивает буднично.

— Не откажусь.

И он протягивает мне бутылку. Она явно только что из холодильника: бока запотели, а жидкость внутри еще сохранила приятную прохладу. Делаю несколько жадных глотков и возвращаю тару обратно.

Он молча забирает и закручивает крышку, глядя при этом куда-то в сторону. Прослеживаю направление его взгляда, но там ничего — только серая пустыня и все те же засохшие кустарники.

— Подвинься, — командую и, стоит ему немного сдвинуться, тоже усаживаюсь на ящик.

В носу тут же начинает свербеть от потревоженной пыли, и приходится сжать переносицу двумя пальцами, чтобы не расчихаться.

— Ты здесь жил? — спрашиваю, когда убеждаюсь, что приступ чихоты миновал.

Он качает головой.

— Не здесь. Это третий сектор, я жил в четвертом. Но они все однотипные.

— Серые бараки и серая глина? — хмыкаю.

Джек усмехается.

— И кусты. Не забудь про этих уродцев.

Жестоко, но справедливо. Сама не знаю, почему улыбаюсь. И уж точно не отдаю себе отчет, почему делаю то, что делаю — кладу голову ему на плечо. А он, как ни странно, не прогоняет. Снова усмехается, видимо, каким-то своим мыслям, но продолжает сидеть, как сидел. Он очень уютный, правда, и на такой жаре мне даже не хочется его раздеть. Но сидеть вот так рядом и пить из одной бутылки живительную влагу почему-то кажется не менее интимным, чем заниматься сексом.

— Дилан был здесь в плену?

— Не здесь. Все в том же четвертом секторе.

— У твоей матери?

— У моей матери. Всего месяц, но насмотрелся, надо полагать, на всю оставшуюся жизнь.

— А ты? — Рука-предательница, словно живя своей собственной жизнью, поднимается и начинает водить пальцами по его предплечью. — Тоже насмотрелся?

Он хмыкает.

— Думаешь, мать брала меня с собой и показывала, как правильно убивать людей?

— Не брала?

Джек снова качает головой, отчего плечо, на которое я опираюсь, вздрагивает.

— Она меня берегла. — Ничего не говорю, но он будто кожей чувствует мое недоверие. — Серьезно. Никаких ошметок тел и кровищи, как спел твой брат. — Запомнил, надо же. — Я прилежно учился по индивидуальной программе, гулял на свежем воздухе под присмотром охраны, а мама читала мне сказки на ночь и приносила сироп от кашля в постель, когда я болел.

— Звучит неплохо.

— Угу, — откликается Джек. Из своего положения не вижу его лица, но даже не сомневаюсь, что морщится. — Маленький уютный насквозь лживый мирок.

Не соглашаюсь:

— Все родители пытаются защитить своих детей.

Взять хотя бы наши отношения с Шоном. Он мне, конечно, не сын, но я тоже как-то не горю желанием посвящать его в некоторые подробности моей биографии.

— Наверное, — откликается Джек и замолкает. Вертит в пальцах бутылку, воды в которой осталось только на донышке, и смотрит куда-то в даль. А может, и внутрь себя.

Он ее не простил, свою мать. Как я не простила своего отца — за то, что дал ногой под зад, когда я так нуждалась в его поддержке. Но Виктор Коллинз жив, и он знает, что у меня все хорошо, а я знаю, что с ним все в порядке. В случае с Джеком — совсем другая история.

— Как она умерла?

— Получила выстрел в голову из плазменного пистолета.

И у меня ком встает в горле: голова, плазменный пистолет, запах горелой плоти… Уоллес Додж! Вот дерьмо. Немудрено, что он так долго припоминает мне мои туфли.

— Ты… — Откашливаюсь. — Ты это видел?

— Потом… — Пауза. — Добрые люди рассказали.

— Мне жаль, — бормочу.

Больше не путешествую пальцами по его руке, а обнимаю всей ладонью, не отрывая щеки от плеча. Я же Пиранья, я умею кусаться, а не поддерживать. Но я стараюсь, правда. Потому что мне на самом деле отчего-то не все равно.

— С Шоном все в порядке? — Джек вдруг резко переводит тему. Кажется, у него тоже есть свои три минуты для самобичевания.

Ухмыляюсь.

— Живехонек. Даже подрался, представляешь?

Джек ржет.

— Что, мальчик-то вырос?

— Сама в шоке.

А он вдруг снимает мою ладонь со своей кожи, но вовсе не затем, чтобы оттолкнуть, а для того чтобы обнять свободной рукой.

— Чокнутая, — произносит со вздохом, прижавшись щекой к моим волосам, — как же ты меня бесишь. С тобой даже похандрить нельзя.

— На то и расчет, — откликаюсь, щурясь, как довольная кошка.

Не такое уж и дерьмовое место эта Пандора.