Шайтан Иван. Книга 11

Глава 8

Констанция наслаждалась жизнью. Непрерывная вереница балов, вечеров и прочих светских увеселений захватила её целиком, не оставляя времени для скуки или раздумий. По совету княгини Ливен она сняла небольшой — по петербургским меркам — дом. Двухэтажный, с восемью комнатами, прислугой и выездом. Всё это удовольствие обходилось в сто рублей золотом ежемесячно.

Она вежливо, но твёрдо отказала нескольким кавалерам, предлагавшим свои дома и усадьбы для совместного проживания. Особенно настойчив был маркиз Алоиз де Брюен. Его особняк, больше похожий на небольшой дворец, не произвёл на Констанцию ровным счётом никакого впечатления.

На одном из балов Франсуа Гизо, наблюдая за очередной попыткой маркиза сблизиться с русской княгиней, негромко заметил:

— Алоиз, поверьте, ваш дворец не произвёл впечатления на княгиню Оболенскую. Вы просто не видели её особняк в Петербурге, где она жила прежде. — Он сделал глоток вина и добавил с едва заметной усмешкой: — Эта женщина — дорогое удовольствие. Очень дорогое. Не всякий мужчина в Париже способен обеспечить княгине жизнь, к которой она привыкла.

Маркиз помрачнел, но спорить не стал — Гизо знал, о чём говорил. Весь парижский свет был в курсе всех подробностей касательно княгини Оболенской. На одном из балов в Версале на неё обратил внимание король французов Луи-Филипп I и высказался весьма лестно о красоте русской гостьи, задумчиво наблюдая за кружащейся в танце Констанцией.

— Франсуа, надеюсь, Филипп не наделает глупостей относительно княгини? — тихо спросила княгиня Ливен, заметив пристальное внимание монарха.

— Трудно сказать, Доротея. Ты же видишь, какое впечатление производит княгиня Оболенская на мужчин. Филипп такой же, как все, и ничто человеческое ему не чуждо.

— Франсуа! — встревожилась княгиня Ливен. — Зная Филиппа, прошу тебя, напомни ему, чья дочь княгиня Оболенская. И она вовсе не молчаливая фрейлина его двора, которая беспрекословно исполнит любой каприз монарха. К чему нам скандальные происшествия, выставляющие французский двор в дурном свете?

— Прошу тебя, Доротея, ты слишком мрачно представляешь себе Филиппа. Хотя некоторые опасения у меня имеются. Хорошо, я намекну ему, кто отец княгини Оболенской и каким влиянием он пользуется при дворе вашего императора.

Предположение князя Иванова-Васильева оправдалось: Майлок Эмерстон объявился в Париже. Князь почти угадал и время его появления. Разумеется, едва бросив вещи в гостинице, Майлок тотчас же устремился к дому, где остановилась княгиня Оболенская.

В гостиную он ворвался стремительно, едва не сшибая мебель.

— Констанция! Боже мой, Констанция! — воскликнул он, перехватывая её руку, протянутую для приветствия, и осыпая её торопливыми поцелуями, перемежая их восторженными, почти бессвязными словами. — Я снова вижу вас! Я снова чувствую ваше присутствие!

Констанция, слегка испуганная столь пылким натиском, попыталась высвободить ладонь.

— Майлок, ради бога, успокойтесь! — мягко, но настойчиво проговорила она. — Я тоже очень рада вас видеть, но умоляю, будьте благоразумны.

Наконец ей удалось освободить руку.

— Присядемте и поговорим спокойно, — предложила она, опускаясь в кресло и жестом приглашая его последовать её примеру. — Что привело вас в Париж?

— Вы ещё спрашиваете? — воскликнул он, всё ещё тяжело дыша от волнения. — Вы, Констанция! Только вы! Едва до меня дошла весть, что вам пришлось покинуть Россию из-за постигших вас неприятностей, я бросил всё и немедленно отправился в Париж. Я знал, я чувствовал: вам необходимы моя поддержка и помощь!

— Майлок, всё это очень мило и благородно с вашей стороны, — улыбнулась Констанция. — Но, как видите, я совершенно здорова и ни в чём не нуждаюсь. Вам вовсе не стоило бросать дела и мчаться в Париж с такой горячностью.

— Однако мне донесли, что вы навлекли на себя гнев самого императора, — возразил он.

— Было дело, но отец уладил все недоразумения и отправил меня во Францию переждать бурю. Судя по последнему письму, император уже забыл о моей дерзости и милостиво простил меня. Мне дозволено вернуться в Петербург.

— Стало быть, мой порыв был напрасен? — Майлок заметно погрустнел. — Я надеялся… я мечтал уговорить вас уехать со мной в Англию и там, наконец, предложить вам руку и сердце.

— Возвращаться я пока не собираюсь, — мягко заметила княгиня. — К тому же монархи также ветрены и непостоянны, как капризные женщины. Сегодня они гневаются, а завтра меняют решение.

— Констанция, умоляю, дайте мне шанс! Позвольте увезти вас в Англию, и вы увидите, сколь гостеприимна моя родина!

— Майлок, вы совсем меня не знаете, — с грустной улыбкой покачала головой княгиня. — От вас скрыто столько, что вы и представить не можете. Далеко не всё в моей жизни так прекрасно, как кажется со стороны. Буду с вами откровенна: я капризна и требовательна к мужчине, которого решусь назвать своим избранником. Но дело не только в этом. Мы с вами уже не дети, чтобы позволять чувствам затмевать рассудок, а потом, очнувшись, остаться у разбитого корыта с одной лишь горечью.

— Вы стали мне близки, Майлок, и я доверю вам то, о чём не говорят вслух. В свете судачат о моём несметном богатстве. Уверяю вас, эти слухи сильно преувеличены. В моём распоряжении — земли и поместье князей Оболенских, небольшое имение, подаренное отцом, усадьба во Франции да те средства, что выделяет мне родитель. Вот и всё моё состояние. Но главное даже не в этом. Всем этим я владею лишь до тех пор, пока ношу имя княгини Оболенской. Стоит мне выйти замуж — и имущество Оболенских тотчас отойдёт к их родне. Поддержка отца прекратится. Поместье перейдёт к моим детям. А я… я останусь ни с чем. Нищей, Майлок. И скажите на милость, долго ли продержится ваша любовь, когда от былого блеска не останется и следа? А если даже после всего вы сохраните своё чувство — что вы сможете мне предложить тогда?

Майлок, потрясённый до глубины души, молчал, не в силах вымолвить ни слова.

— Вы молчите, Майлок, — тихо произнесла Констанция. — Это и есть ответ. Любовь незаметно умирает в повседневности, в заботах и нужде. А такая жизнь… такая жизнь для меня хуже смерти. Да, я признанная дочь князя Юсупова, но не наследница. Всё, на что я могу рассчитывать, — лишь его благосклонность. Вот и всё, мой друг. Вот и вся правда.

Она помолчала, а потом, подняв на него глаза, добавила совсем тихо:

— Сегодня я подарю вам эту ночь. В знак благодарности за вашу искреннюю любовь. И в память о том, что могло бы быть, но не случится.

Констанция нежно поцеловала Майлока, и в этом поцелуе были и нежность, и прощание, и горькая мудрость женщины, привыкшей платить по счетам судьбы.

Расчёт княгини оказался безупречен. Разыграв роль несчастной жертвы, скованной обстоятельствами, она зажгла в сердце Майлока не просто любовь, а жгучее желание спасти её, вырвать из плена условностей. Ночь, проведённая с ней, лишь укрепила этот порыв. Покидая её дом на рассвете, он думал только об одном: как найти выход, как доказать, что его любовь сильнее любых преград.

Чем больше Майлок размышлял, тем яснее осознавал горькую правду: княгиня оказалась права. Как ни больно было это признавать, но перед ним предстала неприглядная картина его собственного положения. Младший сын в семье — это значит ровным счётом ничего. Скромное жалованье, которое он получал на службе, да небольшой счёт в банке, куда отец время от времени переводил суммы ровно настолько, чтобы Майлок не ронял достоинство отпрыска влиятельного семейства, — вот и всё его достояние. В Лондоне он жил в доме, принадлежавшем не ему, а отцу. Старший брат был в Индии, управляя золотодобывающей компанией, но и туда вложили семейные капиталы. Каждый фунт, каждый пенни находился под неусыпным контролем главы семейства.

Итог был неутешителен. При всей пылкости чувств, при всём отчаянном желании быть рядом с Констанцией, Майлок отчётливо понимал: сейчас он не может предложить ей ничего, что соответствовало бы её положению. Достойная жизнь в Лондоне — Лондоне, где всё стоит денег и где его собственное имя без золотого обеспечения ничего не значит, — оставалась для него недостижимой мечтой. Эта мысль жгла сильнее любого отказа. Просить у отца? Признаться, что он, взрослый мужчина, не в состоянии содержать женщину, которую любит? Это было бы унизительнее всего.

И всё же кое-что у него было. Тайна, которую он берёг пуще жизни. Небольшая коллекция драгоценных камней, собранная за годы службы в Индии и Афганистане. О ней не ведал никто. И никто не должен был узнать, какой ценой эти камни достались.

История их приобретения была чудовищна. Мелкий раджа, отчаявшийся спасти свою семью от резни, поверил Майлоку, пообещавшему защиту и содействие в эмиграции. Драгоценности стали откупом, платой за жизнь. Майлок взял камни… и отдал приказ своим подчинённым. Он не марал рук, он просто сказал несколько слов. А они сделали остальное: убили раджу, надругались над его тремя жёнами, а после женщин и дочерей продали в рабство на невольничьих рынках, о которых в приличном обществе не принято даже упоминать.

С тех пор камни лежали в шкатулке, спрятанной надёжно, — молчаливые свидетели его позора. Майлок старался не думать о той ночи, но теперь, когда встал вопрос о деньгах, проклятые камни снова всплыли в памяти. Единственное его богатство. Кровавое, грязное, но — богатство.

Майлок принял решение. Камни, эти молчаливые свидетели его позора, должны были наконец сослужить ему службу. Денег, вырученных от их продажи, хватит на многое: скромный, но достойный дом, прислугу, жизнь пусть и без особых изысков, но зато — свою собственную. Лет на пять, а то и на шесть беззаботного существования он мог рассчитывать. А там… Там подвернётся что-то ещё. К тому же отец хоть и скупо, но обнадёжил: в его туманных намёках явственно сквозило обещание скорого повышения. Какого именно — старик не уточнял, но в одном Майлок не сомневался: назначение последует. Оно просто обязано было последовать.