Шайтан Иван. Книга 11

Глава 24

Пятигорск. Кабинет атамана Кавказского казачьего войска генерала Колосова.

Князь Андрей Владимирович закончил доклад о проведенном рейде. Генерал Колосов, слушавший с довольным лицом, задал несколько уточняющих вопросов. По тому, как атаман, откинувшись в кресле, одобрительно огладил бороду, Андрей понял: результат принят. Недавно полученный орден Святой Анны второй степени уютно устроился на вороте генерала, и теперь успех пластунской бригады ляжет дополнительной заслугой в его послужной список.

— Я смотрю, вы чем-то недовольны, Андрей Владимирович? — голос атамана вывел князя из мрачной задумчивости.

— Потери, ваше превосходительство. Для меня это слишком дорогая цена.

Колосов понимающе кивнул, но в глазах его мелькнула твёрдость человека, давно привыкшего смотреть смерти в лицо.

— Понимаю, Андрей Владимирович. Горечь утраты — она всегда с нами. Но война без потерь, сами знаете, не бывает.

Андрей промолчал, лишь плотнее сжал губы. Спорить с этой жестокой аксиомой было бесполезно. Он уже распорядился о вспоможении семьям погибших, трофейных лошадей раздали желающим — дело сделано, а сердце… сердце болит отдельно.

— Вы подготовили ходатайства на награждение отличившихся? — вопрос атамана прервал тягостную паузу.

— Так точно. Всё приложил к докладу, — четко ответил князь

— Хорошо. — Колосов удовлетворенно кивнул и, выдержав паузу, добавил: — Я со своей стороны уже подал ходатайство о награждении вас Георгием четвертой степени. Думаю, командование не станет возражать.

Андрей выпрямился, в глазах его мелькнул живой огонек — «Георгий» был для каждого офицера самой желанной наградой. Покинув атамана, князь Андрей направился с визитом к начальнику линии, генерал-лейтенанту Мазурову. Станислав Леонтьевич, давний друг отца, всегда встречал его с неизменным радушием и поддержкой. — Здравия желаю, Станислав Леонтьевич! — бодро отрапортовал Андрей, входя в кабинет.

— Здравствуй, Андрей, проходи, садись, — Мазуров поднялся из-за стола и крепко пожал руку гостю. — Наслышан, наслышан о твоём рейде. Прими мои поздравления. Лихо повоевали, молодцы.

Он сделал паузу, прошел к окну и, глядя на снежные вершины вдали, грустно усмехнулся: — А ведь время-то как летит, Андрей Владимирович. Гляжу на тебя и не верю. Изгнанный из гвардии прапорщик — и уже полковник, командир бригады. Кто бы мог подумать? — Мазуров обернулся, и в его глазах светилась искренняя теплота. — Рад за тебя. Искренне рад.

Андрей благодарно склонил голову.

— Кстати, — оживился генерал, вновь садясь в кресло. — Слышал, черкесы тебе прозвище дали. Князь Длинные Руки. — Он хитро прищурился. — Это они так твою фамилию перевели? Долгорукий?

— Понятия не имею, Станислав Леонтьевич, — Андрей удивленно поднял бровь. — Первый раз от вас слышу.

Лукашка сидел за столом в штабе бригады, глубоко задумавшись. Выпросив у урядника Воробьёва два драгоценных листа бумаги, он старательно выводил буквы — писал письмо брату Павлу Бирюкову, что нёс службу в далёком Петербурге, в охране самого Шайтан-Ивана.

— Служба моя идёт хорошо, — выводил Лукашка, стараясь, чтобы брат непременно понял, он теперь не просто воспитанник, а самый настоящий командир. — Меня назначили десятником младшей группы последнего набора. Бойцы ещё зелёные, совсем несмышлёные, но я учу их, как надобно быть воспитанником пластунской бригады.

Перо на миг остановилось. Лукашка нахмурился, вспоминая обиду, и продолжил: «Токмо Захарка давича при всех поносить меня нехорошими словами стал. Кричит, что я не настоящий командир, а такой же сирота, как и другие. Я сказал: я не сирота, у меня брат есть. А он засмеялся пуще прежнего и говорит, что и брат у меня ненастоящий. Тут уж я не стерпел и дал ему по соплям. Бил я по-настоящему, не понарошку — разбил нос Захарке до кровяны. А он побежал, нажаловался воспитателю. Знамо дело, позвали меня и наругали сильно: не гоже, говорят, командиру руки распускать. А Егор Лукич отдельно отругал и сказал: Шайтан-Иван в жизни ни разу никого из пластунов пальцем не тронул, а все его слушались, как батьку родного. Вот, говорит, каким должен быть командир. Удумал тож! Сравнивать меня и командир?.. Меня промеж собой в десятке прозвали спиногрызом. Ну я не обижаюсь».

Лукашка даже сам себе улыбнулся: обидное прозвище, а почему-то не обидно. — Тут дядька Анисим присоветовал: бойцам, говорит, тяжко оттого, что ты дисциплину блюдёшь. Вот они свою злость и обиду в прозвище обернули. А ты, говорит, не серчай. Вспомни, как поначалу самому трудно приходилось. Однако притёрся, пообвыкся, вона уже десятник. Так и они приспособятся. Мне положили жалованье, двадцать копеек в месяц. Ты не переживай за меня. Кланяйся от меня жинке своей, Марии-французке. И ты не болей, брат. На сим закончу. Скучаю. Десятник Бирюков Лука.

Лукашка перечитал письмо, бережно сложил листок и вывел на нём петербургский адрес. Положил на стол уряднику, тот обещал отправить с оказией, и со всех ног бросился в казарму. Скоро отбой, а у него ещё столько дел!

Есаул Лермонтов, начальник штаба пластунской бригады, подъехал к лазарету. Тяжелораненых оставалось двое.

— Здравствуйте, Николай Иванович! Решил проведать раненых. Каково их состояние?

— Здравствуйте, Михаил Юрьевич. Дела обстоят неплохо. Только вот тот, которому я ампутировал правую ногу по колено, совсем духом упал. Молчит, не ест. Рана плохо заживает. Вы бы поговорили с ним, Михаил Юрьевич. У меня не выходит — меня винит во всех бедах, — Жданович виновато вздохнул. — У него горячка начиналась. Пуля все кости раздробила, голеностоп на коже висел.

— Пойдёмте, Николай Иванович.

Они прошли в палату на четыре койки. На двух деревянных кроватях лежали раненые. Тот, что ближе, повернул голову и, увидев начальника штаба, попытался сесть, но Михаил остановил его жестом. Второй лежал, отвернувшись к стене, не реагируя ни на что. Первый раненый посмотрел на него и покачал головой.

— Кто он? — спросил Михаил у доктора.

— Ромашов Мефодий, из четвёртой сотни первого батальона.

— Мефодий… — позвал Михаил. Никаких эмоций.

— Мефодий! — позвал громче.

— Пластун Ромашов!!! — рявкнул Михаил так громко и неожиданно, что все вздрогнули. — Быстро повернулся, когда с тобой говорит начальник штаба пластунской бригады! — добавил он, чуть снизив тон.

Ромашов повернулся и сел, хмуро уставившись на есаула.

— А теперь спокойно и чётко доложи. Почему не выполняешь распоряжения доктора? — спросил Михаил ровным голосом.

— А на кой-всё это нужно⁈ Лучше бы я сдох! Кому я такой нужен, калечный? — сорвался Мефодий, яростно вытирая кулаком слезы, что выдали его отчаяние и обречённость.

— Видно, случайно ты попал в пластуны, — холодно заметил Михаил. В голосе не было ни жалости, ни сочувствия. — Не смогли твои командиры вбить в твою голову наши законы, одинаковые для всех. Или, может, ты тупой? — задумчиво проговорил Михаил.

— Чего это я тупой? — растерялся Мефодий.

— А потому что ты забыл их. Пластуны не сдаются. Пластуны своих не бросают. А ну повтори!

— Пластуны не… — тихо проговорил Мефодий.

— Громче!!! — жёстко сказал Михаил, глядя в глаза Ромашову. — Ещё громче!!!

Вместе с Мефодием непроизвольно зашептали второй раненый и Жданович.

— Вбей себе в мозг, боец. Никогда, ты слышишь, никогда не забывай это. Если узнаю, что хандришь и не выполняешь распоряжения доктора — отчислю из бригады к чёртовой матери. Понял меня, боец?

— Так точно, господин есаул. Только куда я годен-то такой…

— То не твоя забота, боец. Ты выздоравливай быстрее. Оружейники наши, Тихон и Илья, тоже увечные. Служат — и хорошо служат. Тебе тоже дело найдём. А то я уж пожалел, что представил тебя к медали «За храбрость».

— Правда, чтоль, про медаль?

— Я что, похож на шутника, боец? — нахмурился Михаил.

— Виноват, вашбродь.

— Вот и ладно. Выздоравливайте, бойцы. Дел — по самые гланды.

— Вашбродь, а что такое «гланды»? — спросил второй раненый.

— Гланды — это по-науке. А по-простому — по самое горло, — не растерялся Михаил.

Дверь закрылась за есаулом и доктором.

— А я что тебе говорил, Мефодий? — второй раненый приподнялся на локте. — Всё образуется. Пластуны своих не бросают.

Мефодий молчал, глядя в одну точку.

— Ты небось из-за невесты своей убиваешься? — продолжал сосед. — Так наплюй и забудь. На кой-она тебе такая сдалась? Чуть беда — она сразу в сторону. Ждал её, поди?

— Ждал… — голос Мефодия дрогнул, он тяжело вздохнул. — Мы с ней с детства вместях росли. Соседи они наши. После рейда сговорились, свадьбу сыграть хотели. А тут… такое. Видать, подумала и решила — на кой ей калечный сдался.

— А ты сам-то чем заняться думаешь? — осторожно сменил тему товарищ.

— Даже не знаю. Не думал как-то. Попал в пластуны — ну и хотел служить, покуда служится. А теперича и не знаю…

— Так просись в кашевары! — оживился сосед. — Должность уважаемая, и сытый всегда. А, Мефодий? Ей-ей, дело говорю.

— Ну да, а что… — Мефодий задумался, и в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на интерес. — Дело не хитрое, обучусь. Кашеваром можно и хромым. Только как я с костылём-то кашеварить буду? Котлы вон какие тяжелые.

— Зачем с костылём? — усмехнулся сосед. — Попросишь Тихона, он тебе ногу из дерева соорудит. Ты видал, какие он штуки делает? Он мастер знатный, голова у него светлая. С его ногой хоть пляши.

Мефодий невольно хмыкнул. Робкая улыбка мелькнула на губах. — Плясать… С одной ногой-то?

— А что? — подмигнул сосед. — Пластуны и на одной ноге спляшут, если приказ будет. Ты главное, Мефодий, выздоравливай. Остальное — приложится. Сам слышал: есаул слово дал. А есаул просто так ничего не обещает.

Мефодий помолчал, потом осторожно, словно напоминая себе, повторил: — Пластуны не сдаются… Пластуны своих не бросают…

— Во-во, — кивнул сосед и откинулся на подушку. — Вбивай себе в мозг, как есаул велел.

За окном лазарета раздавались какие-то звуки, в палате, было тихо и почти спокойно. Мефодий погладил культю через одеяло и впервые за долгие дни подумал не о том, что потерял, а о том, что еще может сделать.

— Кашевар так кашевар, — прошептал он одними губами. — Авось не пропадем.

И, словно услышав его, с койки напротив донеслось одобрительное: — Вот это разговор, пластун. Вот это по-нашему.

Неожиданно за дверью послышался шум и гул голосов. Дверь распахнулась — на пороге стояла совсем молодая девушка. Невысокая, со сбившимся на голове платком, она тревожно обводила палату глазами и, увидев Мефодия, вскрикнула и кинулась к нему.

— Мефодюшка! Живой! — Она обняла его и, не переставая осторожно ощупывать, словно проверяя, взаправду ли он здесь, твердила сквозь слёзы. — Живой… Любый мой… Живой…

— Агриппа… Приехала… — Голос его сорвался. Слёзы текли по лицу, и он не пытался их вытереть.

— А как же, Мефодюшка! Как только смогла, так и к тебе. Батюшка мой не пускал одну, пришлось обождать. Я с твоим батей приехала.

Мефодий медленно откинул край одеяла, кивнул на культю. Глаза его потемнели, скулы резко обозначились на осунувшемся лице.

— Вот… Теперича одноногий я, Агриппа. — Голос его стал жёстким, чужим. — Можа, не глянусь я такой тебе. Так ты не терзайся. Скажи прямо сейчас.

Агриппа отстранилась, взяла его лицо в ладони и, глядя прямо в глаза, тихо, но твёрдо сказала: — Никогда больше не говори так. Ты сейчас обидел меня — как, и обсказать не могу.

Мефодий опустил глаза, и лицо его дрогнуло.

— Прости, Агриппа… Никогда более.

В палату вошёл пожилой казак, кряжистый, с седыми усами, в праздничной черкеске.

— Ну, здорово, сын. — Голос у него был низкий, спокойный. — Слава богу, живой.

Он присел на край соседней кровати, оглядел палату, задержал взгляд на соседе, кивнул ему. — Как пришла ваша сотня до дому, мы встречать, а тебя нет. Добро, Андрон поведал, что ты ранетый лежишь в лазарете Пластуновки и что ногу тебе отрезали. Ну, мы с Агриппой — как только смогли, так и собрались. Ты уж не серчай, что подзадержались. А что ноги лишился — так то не беда. Главное — живой. Как поправишься, заберём тебя. Дома дело найдётся.

Мефодий слушал, и с каждым словом отца лицо его менялось, светлело, будто солнце выглянуло из-за туч. Глаза заблестели, на щеках проступил румянец. Он смотрел на Агриппу, не выпуская её рук, и в этом взгляде было столько счастья, что второй раненый на соседней койке крякнул и отвернулся, улыбаясь в подушку.

— Батя… Агриппа… — только и мог вымолвить Мефодий.

— Молчи уж, — мягко сказал отец. — Лежи, поправляйся. Мы тут, при тебе. Никуда не денемся.

Агрипа склонилась к Мефодию, поправила подушку, и платок её совсем съехал на плечи, открыв русые волосы. Она чего-то зашептала ему, и Мефодий вдруг улыбнулся — впервые за всё время, что лежал в лазарете.

— Токма, батя, на службе меня оставляют.

— Это как так? — удивился отец. — Ты не серчай сын, только как ты одноногий служить будешь?

— Пока не ведаю кем. Есаул был сегодня. Сказал как поправлюсь найдёт мне место где службу править. А ногу. умельцы бригадные сделают. Так-то батя. Пластуны своих не бросают.