Шайтан Иван. Книга 11

Глава 19

Весь лондонский свет был взбудоражен известием: Майлок Эмерстон, младший сын сэра Оливера Эмерстона, не только купил собственный дом, но и привёз в Англию загадочную русскую княгиню. Сама по себе покупка особняка никого не удивила — семейство Эмерстонов было достаточно состоятельным, чтобы позволить младшему сыну подобную роскошь. Но таинственная красавица из далёкой России пробудила самое жгучее любопытство.

Кто она? Откуда? Что за отношения связывают её с Майлоком? Эти вопросы обсуждались во всех гостиных, обрастая самыми невероятными подробностями.

Надо заметить, что сам Майлок Эмерстон был почти незнаком высшему свету Лондона. Многолетняя служба в отдалённых провинциях империи не способствовала его известности в столичных кругах — в отличие от его блистательного отца и старшего брата, чьи имена всегда были на слуху. И тем сильнее было всеобщее недоумение: каким образом этот малоизвестный чиновник умудрился вывезти из России женщину, способную затмить самых прославленных столичных красавиц?

Оливер Эмерстон был наслышан о княгине Оболенской, но лично знаком не был. Однако приобретение дома Майлоком заинтриговало его не меньше, чем приезд знатной особы. Выделяемые сыну средства и его жалованье никак не позволяли такой роскоши. Он послал за Майлоком, прося навестить его.

— Здравствуй, отец, — сказал Майлок, входя в кабинет.

— Здравствуй, сын, — ответил отец и жестом пригласил его сесть в кресло напротив. — Ты прекрасно выглядишь. Не хочешь поделиться со мной новостями?

— Что тебя интересует, отец?

— На какие средства ты купил дом?

— Я привёз гостью, а тебя волнует моё материальное положение? — усмехнулся Майлок. — Купил на те средства, что скопил за годы службы.

— А чем тебя не устраивает наш дом? Мы бы приняли твою княгиню.

— Отец, все эти годы я никогда ни о чём тебя не просил. Тех денег, что ты мне выделял, едва хватало на мундир и платье, которое я носил годами, экономя на всём. Ты всегда говорил мне, что хорошее платье, хороший дом, хорошее питание — слишком большая роскошь для меня. Мне доставался лишь минимум. О моём наследстве ты тоже никогда не заговаривал. Я никогда не спрашивал. Княгиня — женщина с большими запросами. Если бы я привёз её в наш дом, она бы тотчас стала свидетельницей моей несостоятельности. Взрослый мужчина, вынужденный клянчить у отца деньги, чтобы обеспечить женщине привычный ей комфорт… Кто я после этого?

Я люблю эту женщину. Всем сердцем и душой. И хочу, чтобы она стала моей навсегда. Да, у меня есть средства — не так много, как хотелось бы, но я добьюсь своего.

Оливер Эмерстон с удивлением смотрел на младшего сына.

— Что ж, Майлок, ты меня удивил. Ты не прав, когда говоришь, что я мало уделял тебе внимания. Свою часть наследства ты, разумеется, получишь — после моей смерти, как и твой брат. Но я искренне рад, что ты состоялся как мужчина. Теперь я могу не сомневаться в твоём будущем. Я распоряжусь перевести тебе три тысячи соверенов. И хочу предупредить: у тебя в распоряжении полгода, может, чуть больше. Тебя ждёт новое назначение. Будем считать, что этого времени достаточно, чтобы завоевать внимание княгини и осуществить задуманное. Надеюсь, ты представишь нас своей гостье до того, как она выйдет в свет. Думаю, ей не помешает узнать кое-что об особенностях жизни при дворе её величества.

— Конечно, отец. А где мама?

— В загородном доме. Но не переживай, скоро примчится. Столько новостей, связанных с тобой — она ни за что не пропустит. — Оливер усмехнулся.

Майлок давно привык к снисходительности, с которой отец говорил о матери. Не красавица, не блещущая умом, добрая и отходчивая — она всегда была для него скорее удачным приобретением, нежели любимой женой. Её покойный отец, заместитель министра финансов, обладал немалым весом в правительстве и в своё время оказал зятю протекцию. Отец всегда помнил об этом долге, но любви и тепла к супруге не приобрёл.

Годы сделали своё дело: мать располнела, обрюзгла и окончательно перестала интересовать мужа. Она же, словно заключив с собой молчаливую сделку, смотрела сквозь пальцы на его интрижки, прощая невнимание и холодность. Или делала вид, что прощает. Майлок так и не научился различать, но неизменно с любовью относился к матери.

— Почему княгиня оказалась в Париже? — спросил Оливер.

— Она вызвала крайнее неудовольствие государя. Ему донесли, что в её салоне звучат вольные речи и позволяют себе выражать недовольство правлением. Ты сам знаешь отношение императора Николая к подобным вещам. Отец княгини поспешил отправить её за границу. У него во Франции немалое поместье с обширными виноградниками.

— Она что же, якобинка?

— Ну что ты, отец. Просто в её салоне бывали люди слишком свободных взглядов. С некоторыми из них я знаком.

— Так вот с чем связана твоя поездка в Париж! Опасаешься, что французы уведут её у тебя? — усмехнулся Оливер.

— Ты зря иронизируешь, отец, — вздохнул Майлок. — Трудно устоять перед очарованием княгини.

— Ну-ну, Майлок… Ты же смог уговорить её совершить этот визит. Остальное приложится. Завтра я жду вас на семейный ужин. — С намёком сказал Оливер. Всё будет скромно, по деловому.

Майлок знал нелюбовь отца к пышным и богатым приёмомам. В этом сказывалась его скупость и трудная молодость. Молодой отпрыск обедневшего дворянского рода добивался успеха всеми силами и средствами, не всегда законными. Но в результате смог занять высокое положение и стать влиятельной особой.

Следующим вечером Майлок и Констанция приехали в дом семейства Эмерстонов.

Взгляд Констанции скользнул по лицам встречающих, отмечая каждую деталь с той легкой, почти неуловимой отстраненностью, которая свойственна людям, с детства привыкшим к протоколу светских приемов. Оливер Эмерстон держался с достоинством, его легкое рукопожатие было изысканным, а взгляд — цепким, оценивающим, но при этом вполне доброжелательным. Он явно искал в ней черты, которые могли бы рассказать о характере женщины, решившейся приехать в Англию и, судя по всему, занявшей мысли его младшего сына.

Амалия Эмерстон, мать семейства, напротив, казалась воплощением нервозности. Полные руки с заметными венами теребили край кружевного платка. Она улыбнулась Констанции с той натянутой любезностью, за которой скрывалась тревога хозяйки дома, боящейся не соответствовать статусу титулованной гостьи. Её взгляд быстро пробежал по простому, но безупречно сидящему платью княгини, по меховому плащу, не броским украшениям, и в глубине её глаз мелькнуло что-то похожее на облегчение — гостья не явилась в бриллиантах, не собиралась затмевать окружающих, но при этом выглядела настолько безупречно, что Амалия вдруг остро ощутила собственную провинциальную простоту и убогость.

Но самым ярким впечатлением, безусловно, был Ричард. Он буквально пожирал Констанцию глазами. В отличие от сдержанного, несколько чопорного Майлока, Ричард излучал энергию, граничащую с напором. Загорелое до бронзового оттенка лицо, светлая, выгоревшая на индийском солнце шевелюра и живые, блестящие глаза делали его похожим на авантюриста из романов. Он был полной противоположностью брату — шире в плечах, громче, непосредственнее.

— Княгиня, — голос Ричарда, чуть хрипловатый, прозвучал с такой теплотой, словно он знал её всю жизнь. Он шагнул вперёд, почти опередив отца, и склонился в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. — Прибыть из жаркой Индии и найти в промозглом Лондоне такое сияние… Это судьба, не иначе.

Майлок едва заметно поморщился. Он знал этот тон брата — тон охотника, увидевшего редкую дичь.

— Ричард, ты только с дороги, — мягко, но с укором вмешался Оливер Эмерстон, бросая на младшего сына предостерегающий взгляд. — Не смущай нашу гостью своей колониальной пылкостью. Прошу вас, княгиня, чувствуйте себя как дома. Мы ценим, что вы согласились провести этот вечер с нашим семейством.

Он сделал приглашающий жест в сторону гостиной, обставленной с той основательной, немного тяжеловесной роскошью, которая была так характерна для богатых английских домов. В камине весело потрескивал огонь, на столиках были расставлены вазы с цветами, а в воздухе витал аромат воска и свежезаваренного чая.

Констанция, в ответ на порыв Ричарда, лишь чуть заметно изогнула бровь. Её взгляд, скользнув по нему, остановился на Майлоке, словно ища у него подтверждения: «Это твой брат? Серьёзно?». Но вслух она произнесла лишь светским тоном:

— Благодарю, мистер Эмерстон. Ваш дом кажется очень уютным. А путешествия из дальних стран всегда обостряют чувства, не так ли, мистер Ричард? — Она перевела на него спокойный, чуть насмешливый взгляд. — Полагаю, впечатления от Англии после Индии должны быть особенно яркими.

Ричард воспринял это как вызов и приглашение к диалогу. Его глаза загорелись ещё сильнее.

— О, поверьте, княгиня, Англия сегодня превзошла все мои ожидания, — с жаром ответил он, не сводя с неё восхищённого взгляда.

Майлок, чувствуя, что ситуация начинает ускользать от привычного ему контроля, кашлянул и подошёл ближе к Констанции, становясь чуть позади неё, но достаточно близко, чтобы обозначить своё положение.

— Брат только что вернулся, мы сами не ждали, — пояснил он Констанции негромко, будто извиняясь за бестактность Ричарда. — Надеюсь, его импровизации не нарушат вашего комфорта.

Амалия Эмерстон, наконец обретя дар речи, засуетилась:

— Прошу вас, княгиня, присаживайтесь ближе к камину. Сейчас подадут чай. Майлок, дорогой, помоги гостье с плащом. Ричард, отойди, не дыши так громко! — последняя фраза была произнесена с полуискренней, полушутливой строгостью, которая, впрочем, не возымела на Ричарда никакого действия.

Констанция, грациозно позволив Майлоку помочь ей снять меховой плащ, осталась в своём простом, но изысканном платье, которое мягко облегало её фигуру. Она прошла к указанному креслу и села, выпрямив спину, но без излишней чопорности, с той естественной грацией, которая даётся лишь воспитанием с пелёнок. Взгляд её упал на небольшой столик у камина, где стоял миниатюрный портрет в серебряной рамке. Молодая девушка, светловолосая, с мягкими чертами лица, очень похожая на Оливера Эмерстона.

— Ваша дочь? — спросила Констанция, глядя на Амалию, и в её голосе впервые зазвучала искренняя, не протокольная заинтересованность. Это был искусный ход — дать хозяйке дома возможность заговорить о близком, чтобы снять напряжение.

Лицо Амалии просветлело.

— Да, это наша Эвелин. К сожалению, сегодня она не смогла быть с нами, у неё лёгкая простуда. Мы так хотели, чтобы вы познакомились…

Разговор начал обретать более спокойное русло. Но стоило Констанции перевести взгляд, она снова встречалась глазами с Ричардом, который, устроившись в кресле напротив, не скрываясь, рассматривал её с откровенным, мужским интересом, словно Майлока и вовсе не существовало в комнате.

Отец, заметив растущее напряжение на лице младшего сына и откровенно хищный блеск в глазах старшего, счёл нужным вмешаться. Он поднялся с кресла и положил руку на плечо Ричарда с отеческой строгостью.

— Ричард, мы готовы были списать твою пылкость на усталость с дороги, но ты начинаешь злоупотреблять нашим снисхождением, — голос Оливера Эмерстона звучал мягко, но в нём чувствовалась та непререкаемая властность, которая не терпит возражений. — Два года в Индии не могут служить вечным оправданием. Будь любезен, вспомни, что ты в Англии, в гостиной своих родителей, и перед тобой не местная торговка, а знатная гостья.

Ричард ничуть не смутился. Напротив, он откинулся в кресле с видом человека, которого только что похвалили, и с неподдельным восхищением уставился на Констанцию.

— Простите великодушно, ваше сиятельство. Отец совершенно прав: варвары, с которыми я два года общался, напрочь избавили меня от этого прокрустова ложа светских манер", — он говорил громко, с вызовом, но при этом с такой открытой, мальчишеской улыбкой, что на него невозможно было сердиться. — Но, клянусь честью, дело не только в Индии. Просто ваша красота, княгиня… она словно тропическое солнце после английской зимы — ослепляет и лишает последних остатков разума и воспитания.

Констанция выслушала эту тираду с непроницаемым лицом, лишь уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Она перевела взгляд на Оливера Эмерстона и произнесла с лёгким наклоном головы:

— Мистер Эмерстон, прошу вас, не корите сына. Искренность, даже излишне пылкая, куда приятнее наигранной холодности. К тому же, — она на мгновение задержала взгляд на Ричарде, — комплименты от путешественника, только что вернувшегося из далёких краёв, звучат гораздо интереснее, чем дежурные любезности, заученные в лондонских гостиных.

Ричард просиял так, словно получил высшую награду. Майлок, стоящий у камина, напряжённо молчал, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающие чайную чашку, выдавали его истинное отношение к происходящему.

Тишина уютной столовой, где уже расставили приборы и приглушённо звенели серебряные крышки супниц, была нарушена появлением дворецкого. Харрисон, служивший Эмерстонам ещё со времён женитьбы Оливера, прокашлялся и торжественно объявил:

— Их сиятельства виконт и виконтесса Чесвилд.

Майлок, уже взявшийся за спинку стула, чтобы усадить Констанцию, замер. Ричард, напротив, подался вперёд с живым интересом. Амалия всплеснула руками, но радость на её лице быстро сменилась недоумением.

В столовую вошли двое. Первой — молодая женщина, которую Констанция мгновенно узнала: та самая светловолосая девушка с миниатюры в гостиной. Только сейчас Эвелин Чесвилд не выглядела больной: щёки её разрумянились, а серые глаза блестели живым, пытливым огоньком. Следом за ней, чуть прихрамывая, словно старая рана давала о себе знать, следовал высокий, молодой мужчина в безупречно подогнанном мундире лейтенанта флота. Тёмные волосы, коротко стриженные по-военному, строгое, даже суровое лицо и удивительно спокойные, голубые глаза.

— Эвелин? — Амалия приподнялась с места, в голосе её звучала искренняя тревога. — Ты сказалась больной… Я посылала записку с утра, и твоя горничная ответила, что ты не встаёшь.

— Мама, — Эвелин подошла к матери и легко коснулась губами её щеки, — лёгкое недомогание не повод пропустить знакомство с той, о ком говорят во всех салонах Лондона. К тому же, — она лукаво обернулась на мужа, — Эван получил увольнение на берег только сегодня утром. Я не могла не привезти его.

— Ричард! — воскликнула Эвелин, и всё её напускное спокойствие вмиг улетучилось. Она бросилась к старшему брату с такой искренней радостью, что Констанции на мгновение стало любопытно: а обнимала ли она так же Майлока когда-нибудь? — Ты приехал! Почему мне не написал? Я бы встретила в порту!

— Хотел сделать сюрприз, сестрёнка, — Ричард подхватил её и легко крутанул в воздухе, словно она всё ещё была маленькой девочкой. — И, кажется, это мне сделали сюрприз. Эван, старина! — Он протянул руку виконту, и тот пожал её с твёрдостью, выдающей немалую физическую силу.

— Ричард, — кивнул Эван Чесвилд. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, словно он привык перекрикивать ветер на палубе.

Майлок, чувствуя, что церемония знакомства начинает затягиваться, выступил вперёд и мягко, но настойчиво взял ситуацию в свои руки. Он подошёл к Констанции, которая с безупречным спокойствием наблюдала за этой семейной сценой, и жестом указал на сестру с мужем.

— Позвольте представить, — голос Майлока приобрёл ту официальную торжественность, которая бывает у людей, гордящихся своим знакомством. — Её сиятельство княгиня Оболенская, Констанция Борисовна. Моя… гостья и друг семьи отныне.

Он сделал паузу, и Констанция уловила в ней лёгкую заминку перед словом «гостья». Эвелин тут же перевела на неё внимательный, изучающий взгляд. Этот взгляд не был враждебным, но в нём чувствовалась та же цепкость, что и у Майлока, и даже у отца семейства. Эвелин оценивала её.

— А это, — продолжил Майлок, — моя сестра, Эвелин Чесвилд, и её супруг, лейтенант флота, виконт Эван Чесвилд. Естественно, наша Эвелин у нас теперь виконтесса.

— Очень приятно, ваше сиятельство, — Эвелин сделала изящный книксен, но глаза её при этом продолжали внимательно изучать лицо Констанции, её платье, украшения, осанку. — Майлок писал о вас с таким восхищением, что я просто не могла остаться в стороне. Надеюсь, вы простите наше вторжение.

— Напротив, леди Чесвилд, — Констанция слегка наклонила голову, — вторжением это назвать трудно. Это ваш дом, ваша семья. Я здесь гостья и рада познакомиться со всеми.

Она улыбнулась и Эвелин заняла место напротив, устроившись так, чтобы иметь возможность наблюдать за гостьей и одновременно поддерживать разговор. Эван сел рядом с женой, но его взгляд… Констанция не могла не заметить: он старательно отводил глаза, смотрел на скатерть, на приборы, на жену, на братьев, но каждые несколько секунд его взгляд невольно возвращался к ней. Не с тем откровенным восхищением, как у Ричарда, а с каким-то другим, более сложным чувством. В нём были и любопытство, и настороженность, и что-то ещё, чего Констанция не могла сразу определить.

Ричард, усаживаясь, перехватил этот взгляд зятя и усмехнулся.

— Эван, ты бы поаккуратнее с глазами, — негромко, но так, чтобы слышала только часть стола, произнёс он. — А то Майлок ещё приревнует гостью к тебе, а мне с ним потом разбирайся.

Эван вспыхнул и уставился в тарелку с таким видом, словно там было написано расписание морских приливов. Эвелин, сидящая рядом, не проронила ни слова, но её пальцы на мгновение сжали салфетку чуть сильнее, чем следовало.

Оливер Эмерстон, чувствуя, что атмосфера начинает накаляться, поднял бокал:

— Дорогие мои, предлагаю выпить за встречу. За то, что наш дом сегодня полон. За Ричарда, который наконец вернулся из своих Индий. За Эвелин и Эвана, которые почтили нас своим присутствием. И, конечно, — он повернулся к Констанции с тёплой улыбкой, — за нашу прекрасную гостью, княгиню Оболенскую. Добро пожаловать в Англию и в наш дом, ваше сиятельство.

Констанция подняла бокал и сделала маленький глоток, чувствуя на себе сразу четыре взгляда: восхищённый Ричарда, сдержанно-изучающий Эвелин, напряжённо-влюблённый Майлока и этот странный, ускользающий, но такой пронзительный взгляд голубых глаз лейтенанта, который снова, вопреки своей воле, искал её лицо.

Ужин прошёл чинно, даже чопорно. Слышался лишь тихий звон столового серебра о фарфор и приглушённые просьбы передать то или иное блюдо. Оливер Эмерстон, как истинный глава семейства, поддерживал лёгкую беседу с Констанцией о погоде, о Лондоне, о последних театральных премьерах — темы безопасные, нейтральные, не требующие душевной близости. Ричард несколько раз порывался вставить слово, но под строгим взглядом отца оседал обратно на стул и мрачнел лицом. Майлок сидел рядом с Констанцией, изредка касаясь её взглядом, но больше молчал, наслаждаясь уже тем, что она здесь, рядом с ним, за одним столом с его семьёй. Эван Чесвилд так и просидел весь ужин, глядя в тарелку, словно там разворачивались морские сражения, в которых он участвовал. И только Эвелин нет-нет да и поглядывала на гостью с тем же цепким, изучающим интересом, что и в начале вечера.

Но когда подали чай — тонкий, ароматный, с бергамотовой ноткой, как любят в английских домах, — и горничная расставила на столе вазочки с десертом: засахаренные фрукты, бисквитное пирожное, крохотные эклеры с заварным кремом, — атмосфера неуловимо переменилась. Все словно выдохнули. Оливер откинулся на спинку стула, позволив себе расслабиться и расстегнуть нижнюю пуговицу жилета. Амалия, до этого напряжённо следившая, всё ли подано как надо, впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. Ричард тут же оживился и пододвинулся ближе к столу, с интересом оглядывая десерт.

Именно в этот момент, когда тишина сменилась лёгким, непринуждённым гулом, Эвелин подняла глаза на Констанцию и спросила с той прямотой, которая выдавала в ней истинную дочь Оливера Эмерстона:

— Ваше сиятельство, Майлок говорил, что ваша матушка — чистокровная англичанка?

Констанция, как раз подносившая чашку к губам, замерла на мгновение. Майлок, сидевший рядом, открыл было рот, чтобы что-то добавить, пояснить, смягчить возможную бестактность сестры, но Констанция остановила его одним едва заметным движением руки — лёгким, почти невесомым жестом, который, однако, был исполнен такой властной грации, что Майлок мгновенно замолчал и откинулся обратно на спинку стула.

— Да, это так, — спокойно ответила Констанция, поставив чашку на блюдце. — Моя мать, графиня Елизавета Муравина, родом из Англии. В девичестве она была баронессой Кэролин Марией Олистер.

Она произнесла эти имена с лёгким, едва уловимым акцентом — так, как говорят люди, выросшие в двуязычной среде, но давно уже избравшие для себя один главный язык. В её голосе не было ни гордости, ни стеснения — только простая констатация факта.

— Как интересно! — Эвелин подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Констанция уже научилась распознавать у этой семьи — огонёк искреннего, почти детского любопытства. — Наверное, ей было очень тяжело на чужбине? Вдали от родины, от семьи? Я иногда думаю… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Эвана, — если бы мне пришлось уехать из Англии, я бы, наверное, умерла от тоски.

— Вовсе нет, — ответ Констанции прозвучал твёрдо, даже чуть резче, чем она, возможно, хотела. Она снова взяла чашку, но не отпила, а просто держала её в руках, словно ища опору в тёплом фарфоре. — Моя мать была счастлива в России. И, — она сделала паузу, позволяя следующим словам прозвучать с особой весомостью, — она не любила вспоминать Англию.

В столовой повисла тишина. Даже Ричард, который уже тянулся за эклером, замер с протянутой рукой. Эвелин моргнула, явно не ожидая такого ответа. Амалия растерянно переглянулась с мужем. И только Майлок смотрел на Констанцию с каким-то новым, глубоким пониманием — словно сейчас, в эти несколько фраз, она открыла ему нечто важное, о чём прежде умалчивала.

Эван Чесвилд впервые за весь вечер поднял глаза и встретился взглядом с Констанцией. В его голубых глазах не было вопроса — только тихое, спокойное принятие. Он понимал. Он, моряк, годами живущий вдали от дома, возможно, понимал это лучше других.

— Простите, — тихо сказала Эвелин, и в её голосе впервые зазвучала искренняя, неподдельная мягкость. — Я не хотела… не хотела бередить старое.

— Ничего, леди Чесвилд, — Констанция слегка улыбнулась, и улыбка эта смягчила её лицо, сделав его почти уязвимым. — Это было давно. Мать выбрала свою судьбу и никогда о ней не жалела. Возможно, это и есть главное счастье — не жалеть о сделанном выборе.

Ричард, не выдержав напряжения, кашлянул и громко произнёс:

— Что ж, за выбор! Предлагаю тост за мудрых женщин, которые знают, чего хотят, и за мужчин, которые умеют этот выбор оценить.

Он поднял свою чайную чашку с таким видом, словно в ней был как минимум коньяк. Оливер Эмерстон фыркнул, пряча улыбку, Амалия покачала головой, а Эвелин, наконец, рассмеялась — легко и искренне, сбрасывая напряжение.

Констанция поднесла чашку к губам, пряча за фарфоровым краем свою улыбку. Взгляд её на мгновение встретился со взглядом Майлока — и в этом коротком безмолвном диалоге было больше тепла, чем во всех словах, произнесённых за этот вечер.