Шайтан Иван. Книга 11

Глава 15

Наше сближение с Бисмарком произошло естественным образом. Пара светских раутов, ничего не значащие беседы, обмен любезностями — достаточный фундамент для следующего шага. Я снял охотничий домик на два дня и пригласил Отто пострелять дичь. К самому процессу я равнодушен: не вижу смысла убивать живность ради забавы. Но Бисмарк, как выяснилось, оказался заядлым охотником. Мы настреляли зайцев, птицы и завалили небольшого кабана-подсвинка.

Его, однако, заметно смущали мои люди. Бойцы охраны, молчаливые, с тяжелыми, недобрыми взглядами, явно выбивались из картины идиллического отдыха.

— Ваше сиятельство, ваша охрана производит неизгладимое впечатление, — не выдержал Бисмарк. — Где вы отыскали таких головорезов? На Кавказе?

— Можно и так сказать, Отто. Надеюсь, охота вас не разочаровала?

— Всё превосходно, ваше сиятельство, — довольно улыбнулся он. Ужин из свежей дичи под хорошее вино сделал свое дело: Бисмарк расслабился, откинувшись в кресле.

Я выдержал паузу, давая ему насладиться моментом, и спросил в упор, но с улыбкой:

— А теперь, Отто, рассказывайте честно: что на самом деле заставляет вас столь увлеченно искать моего общества? Только не говорите, что причина исключительно в преклонении перед моими воинскими талантами и успехами по службе. Мы здесь одни, и можем быть откровенны.

Бисмарк слегка смутился, но глаз не отвел.

— А что, если это правда, ваше сиятельство? Трудно не восхищаться вами, особенно если сравнивать мою скромную службу с вашими свершениями.

— Полноте, Отто, не смущайтесь. Хотите, я сам расскажу, какое поручение вы получили от посла? Помимо, разумеется, приятных встреч и дружеских бесед.

— Буду весьма признателен, — настороженно, но с любопытством ответил он.

— Не могу утверждать наверняка, но суть, полагаю, такова. Вы, пользуясь моей некоторой симпатией, должны сблизиться со мной и мягко склонить к мысли, что у России нет в Европе друга надежнее, чем Прусское королевство. А я, в свою очередь, должен стать проводником этой идеи при императорском дворе. Все остальное — лишь производное от этой задачи.

Лицо Бисмарка омрачилось тенью разочарования.

— Неужели это настолько очевидно, ваше сиятельство?

— Не расстраивайтесь, мой друг. Я ни на секунду не сомневаюсь, что ваши дружеские чувства ко мне искренние. Надеюсь, я не ошибаюсь?

— Конечно, ваше сиятельство! Ни на минуту не сомневайтесь в моей искренности, — с жаром воскликнул Бисмарк.

— Вот и славно. Тогда примите это не как наставление, а как дружеский совет. Прежде чем добиваться чего-то от оппонента, подумайте, Отто: а что вы можете ему предложить? — Я посмотрел на него серьезно, без тени улыбки.

Бисмарк задумался, нахмурив лоб. В свете камина его лицо казалось маской, но глаза выдавали напряженную работу мысли.

— Граф фон Швелер просил донести до вас мысль, что времена вражды и противостояния безвозвратно ушли. Настала эпоха поиска компромиссов и точек соприкосновения. В нашей конфронтации нет ни малейшей пользы.

— Прекрасно, Отто, — я позволил себе легкую улыбку, но взгляд оставался холодным. — А теперь ответьте мне: это мнение графа, или же за этим стоят король и те силы, которые действительно желают прочного взаимопонимания между нашими странами? Вы должны уяснить одну простую вещь. Союз России и Пруссии — это кошмарный сон для Парижа, Вены и Лондона. Наши потенциалы огромны. Любое политическое сближение между нами мгновенно изменит расстановку сил в Европе, и далеко не всем это придется по вкусу. Проще сказать — никому не понравится. — Я сделал паузу, давая возможность Отто осмыслить сказанное. — Я хочу знать, кто стоит за желанием графа фон Швелера и, главное, какая в этом польза России. Можете доложить своему начальству, что вы сделали всё, что было в ваших возможностях.

Бисмарк побледнел, но виду не подал. Только желваки заходили на скулах.

— Что будет дальше, ваше сиятельство? — В его голосе впервые за вечер проскользнула неприкрытая тревога.

Я поднялся, давая понять, что разговор переходит в иную плоскость, и положил руку ему на плечо.

— Ничего особенного, мой друг. Мы останемся просто друзьями. — Я смотрел на него сверху вниз, и в моем голосе не было угрозы, лишь дружеская констатация факта. — Остальное зависит не от вас. А от тех, кто посмелее графа Швелера и кто действительно готов говорить о выгоде, а не о высоких материях.

Бисмарк медленно кивнул, принимая правила игры. Охота закончилась. Начиналась большая политика.

Я навестил Зою. При встрече со мной она никогда не скрывала своей радости, и сегодняшний день не стал исключением.

— Здравствуй, Зоя, — сказал я, опускаясь на стул. Комната была тесной, но чистой; чувствовалось, что она старается поддерживать достоинство даже в этих скромных стенах.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — ответила она, сияя улыбкой, и села напротив, подобрав под себя руки — жест, который я давно приметил: так она выдавала волнение.

— Я выполнила вашу просьбу. Даже перевыполнила.

— Я внимательно слушаю тебя.

— Я отработала некоторые методики, которые вы советовали. Есть хороший результат. — Она перевела дух. — Я поговорила с Еленой. Получила ответы на все вопросы. Она состоит в связи с полковником Миславским вот уже пять лет. Он неоднократно предлагал ей подвигнуть мужа просить брата о выделении Царства Польского под полное, самостоятельное управление. Но она понимает, что Михаил никогда на это не пойдёт. Она глубоко несчастная женщина, Пётр Алексеевич. Мне её очень жаль.

Я промолчал, давая ей возможность выговориться. Зоя подалась вперёд, и её голос упал до почти неслышного шёпота:

— Великая княгиня Анна не является дочерью Николая Павловича. Она дочь барона Ольстена, капитана Финляндского полка. ОНА, — Зоя выделила это слово с особой интонацией, — тогда была близка только с ним.

Новость повисла в воздухе, но я даже не стал пытаться сразу оценить её. Слишком многое надо было обдумать. Слишком тонкая материя.

— Откуда такие сведения? — Мой голос остался ровным, словно речь шла о погоде.

— Графиня Львова, её ближняя фрейлина. Она способствовала их встречам. Сейчас графиня проходит курс омоложения в Голубовке.

— Забудь об этом, — я посмотрел ей прямо в глаза, и она поняла: это не просьба. — Я услышал тебя. Всегда помни, с какими опасными вещами ты имеешь дело. Для тебя сняты апартаменты, три комнаты. Будешь жить там.

Зоя открыла рот, чтобы что-то спросить, но, встретившись со мной взглядом, промолчала. Хорошая черта — умеет вовремя остановиться.

— У тебя сейчас достаточно средств, чтобы позволить подобную квартиру. Не дворец, но приличнее этого жилища. И ещё… Аслан.

Аслан бесшумно шагнул вперёд и подал тубус.

— Это тебе, — я протянул его Зое.

Она открыла дрожащими пальцами, извлекла гербовую грамоту и углубилась в чтение. С каждой строчкой лицо её менялось: недоверие, изумление, и наконец — восторг, который невозможно подделать. Она подняла на меня глаза, полные слёз и благодарности.

— Это правда?

— Всё как обещал, — улыбнулся я.

Зоя вскочила, опрокинув стул, и бросилась меня обнимать. Её порыв был столь искренним, что я не успел ничего предпринять. Неожиданно она поцеловала меня в губы — и тут же, словно обжегшись, отпрянула, устыдившись собственной дерзости. Щёки её пылали.

— Больше так не делай, — заметил я строго. Она кивнула, потупив взгляд.

Как и обещал, за дело, проведённое в Париже, мне удалось выхлопотать для Зои личное дворянство. В грамоте особо указывалось: «за заслуги перед короной». Эта формулировка делала награду весомее обычного пожалования, поднимая её над безликой массой таких же бумаг. Зоя заслужила это. И, что важнее, теперь она была привязана ко мне не только страхом и деньгами, но и дворянской честью.

— Ещё раз предупреждаю тебя Зоя, будь осторожна.

— Петр Алексеевич я всегда помню об этом.

— Вот и славно, мне пора. Аслан…

Я положил перед ней пачку банковских билетов.

— Это франки. Премия за выполненную работу. Как Артур?

— Собрался жениться на вдове. — Усмехнулась Зоя.

— Как говориться бог в помощь. Поздравь от меня.

На встрече с Бенкендорфом я с удовлетворением отметил его отменный вид. Шеф жандармов даже позволил себе улыбнуться — редкость, но прогресс очевиден.

— Здравия желаю, Александр Христофорович.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Чем порадуете?

— Сегодня только хорошие новости, не буду портить вам настроение.

— А есть чем портить? — насторожился Бенкендорф мгновенно, как охотничья собака, учуявшая след.

— Ну, смотря как посмотреть. По поводу Елены. Вопрос разрешился полностью. Да, разговоры такие полковником Миславским велись, но она, понимая всю их бессмысленность, даже не пыталась говорить с НИМ на эту тему. В преданности великого князя брату сомневаться не приходится.

— Откуда такая уверенность? — в голосе Бенкендорфа сквозило привычное недоверие профессионала.

— Информация верная, мною проверена. Можете считать — под мою ответственность.

— То есть расследование можно прекращать?

— Да, Александр Христофорович. — Я выдержал паузу и продолжил: — Вторая новость. Пруссаки, задобрив меня орденом, осторожно прощупывают почву: не соглашусь ли я представлять их интересы при дворе его величества?

— И что вы ответили?

— Пока кокетничаю и смущаюсь. — Я усмехнулся. — Но в целом вопрос стоит того, чтобы его рассмотреть. Хочу понять, кто за этим стоит. Вильгельм в затруднительном положении. Он ищет союза с нами. Австрия и Франция совершенно не заинтересованы в его стремлении создать союз германских земель — естественно, под своим началом. А нам выгодно иметь такого… ну, назовём это партнёром, в Европе. Противовес Франции и Австрии.

— Это выводы вашего аналитического центра? — с интересом прищурился Бенкендорф.

— И его тоже. — Я откинулся на спинку кресла. — В целом имеет смысл переговорить с послом, выслушать его предложения. В обстановке секретности, разумеется. Нам ни к чему преждевременный вой австрияков и французов. Про Англию я даже не поминаю — без этого змеиного гнезда не обойдётся.

— Хорошо, Пётр Алексеевич. — Бенкендорф согласно кивнул. — Его Величеству докладывать пока повременим. Однако есть и другая новость. Отставка Нессельроде наделала много шума и нездоровых кулуарных разговоров. Муссируется тема вашего непосредственного участия в его устранении с поста министра иностранных дел и с почти официальной должности канцлера. Надеюсь, он не решится мстить вам в открытую, но кто его знает… — Бенкендорф помедлил, внимательно глядя на меня. — Зная ваш нрав, прошу: не реагируйте мгновенно и жестоко, как вы имеете обыкновение делать.

Я позволил себе лёгкую, почти нежную улыбку.

— Обещаю, Александр Христофорович. Отвечу тонко и скрытно. — Я сделал паузу, наслаждаясь его напряжённым вниманием. — Его голову на блюде в большой столовой. Разумеется, в благообразном виде.

Бенкендорф опешил. Несколько секунд он просто смотрел на меня, не зная, как реагировать на это спокойное, почти мечтательное произнесение жутких вещей.

— Князь, прекратите. — Он наконец справился с собой, голос его обрёл привычную твёрдость. — Шутки должны иметь пределы и границы.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. — Я склонил голову с преувеличенной почтительностью. — Обещаю шутить строго в границах и пределах дозволенного.

— Пётр Алексеевич! — Бенкендорф уже не скрывал раздражения.

Улыбка сошла с моего лица мгновенно, словно её и не было. Я посмотрел ему прямо в глаза — тяжело, без моргания.

— Александр Христофорович. — Голос мой звучал ровно, но в нём явственно слышался холод. — Все враждебные действия, направленные против меня и — не дай бог — против моей семьи, я спускать не намерен. Никому. Каждый получит достойный ответ.

В кабинете повисла тишина. Бенкендорф смотрел на меня, и в его глазах я видел понимание: это не шутки. Это предупреждение. И, возможно, клятва.