Шайтан Иван. Книга 11

Глава 28

Полмиллиона рублей проигрыша — такое не забывается и не прощается. Слух о моей игре взорвал Петербург. В аристократических гостиных, в офицерских собраниях, за карточными столами Английского клуба — всюду только и говорили что о ночной баталии с Вяземским и Гурьевым.

Говорили, спорили, перетирали косточки. И чем дальше, тем отчётливее в этом гуле проступала одна мерзкая нота: шулер. Дескать, честным путём такие деньги не выигрывают. Слух этот раздували умело и целенаправленно, словно кто-то дирижировал сплетнями из-за кулис.

Я не сомневался: Вяземский пытался реабилитироваться. Огромный проигрыш жег ему карман и самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать. Оправдать своё фиаско можно было лишь одним способом — объявить противника нечестным игроком. И он старался, князь, старался изо всех сил, раскидывая сети клеветы по всему светскому Петербургу.

Вяземский, чувствовалось, действовал не в одиночку. У него нашлись влиятельные помощники — те, кому моя быстрая карьера стояла поперёк горла. И вместе они раздували пламя клеветы с удивительной слаженностью.

Сплетня — оружие медленное, но верное. Сперва я не придавал значения шёпоту за спиной. Я вообще никогда не принадлежал к числу завсегдатаев великосветских гостиных, где только и делают, что перемывают косточки ближним. Пусть себе судачат, думал я. Однако вскоре стало ясно: это не просто пустая болтовня. Это хорошо продуманная атака.

Разговоры перешли в иную плоскость. Теперь уже не моё самолюбие было под ударом, а моё положение. Всё настойчивее звучала мысль: человек с запятнанной репутацией, карточный шулер (пусть и мнимый), не смеет находиться подле государя. И вот это было уже по-настоящему опасно.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Бенкендорф стоял перед государем, держа в руках еженедельный доклад. В глубоком кресле у окна расположился цесаревич Александр — отец настойчиво приучал наследника к тонкостям управления империей.

Николай Павлович посмотрел на закончившего доклад Бенкендорфа. Взгляд его был тяжёл.

— Александр Христофорович, — голос императора звучал сдержанно, но в нём угадывалось раздражение, — объяснитесь, насчёт нашего неугомонного князя Иванова-Васильева. Слухи дошли до меня, и слухи, скажу я вам, прескверные. Что там стряслось на самом деле?

— Ваше величество, мне доподлинно известны все обстоятельства дела, — Бенкендорф выдержал паузу, — и я готов доложить их со всей откровенностью.

— Слушаю вас.

Шеф жандармов говорил обстоятельно, не упуская деталей. Император слушал молча, лишь изредка сдвигая брови. Цесаревич поднялся с кресла и приблизился к отцовскому столу, ловя каждое слово.

Бенкендорф умолк. Шеф жандармов выдержал положенную паузу и сделал шаг вперёд — жест, означавший, что сейчас последует не просто доклад, а совет.

— Осмелюсь заметить, ваше величество, — голос его звучал веско, — за картами кроется нечто большее. Против князя ведётся тонкая, продуманная кампания. Его хотят очернить именно в ваших глазах. Убрать, зная ваше отношение к азарту.

Император нахмурился. Пальцы его вновь забарабанили по столу — верный признак раздражения.

— Человек, подверженный сей пагубной страсти, не может вызывать доверия, — отчеканил Николай Павлович, и в голосе его зазвенел металл. — Но… сумма? Ставка действительно была столь велика?

— Четыреста пятьдесят тысяч, ваше величество. Банковскими билетами.

Стоявший до того неподвижно цесаревич Александр не удержался — из груди его вырвался удивлённый выдох:

— Уф-ф…

Император бросил на сына быстрый взгляд, но промолчал. Цесаревич смущённо опустил глаза, понимая, что выказал излишнюю эмоциональность, неподобающую наследнику престола.

— Простите, ваше величество… Сумма и впрямь ошеломляет, — поспешил оправдаться Александр, но Бенкендорф его перебил:

— Осмелюсь доложить, ваше величество, дело еще серьезнее. Вчера купец первой гильдии Дёмин прилюдно бросил князю вызов. Три партии в штосс, ставка — десять тысяч золотом. Пусть, говорит, докажет перед всеми, что он не шулер. Князь в замешательстве, ваше величество. Ждет вашего соизволения.

— Да они с ума посходили⁈ — Император вскочил из-за стола и раздраженно отшвырнул перо. — И что же… князь?

— Ваше величество, зная ваше неприятие карточных игр, он, наверное, не смеет и шагу ступить без вашего слова, — дипломатично вступил цесаревич, заметив, как напрягся Бенкендорф.

Николай Павлович нервно заходил по кабинету, чеканя шаг по паркету.

— Ваше величество, позвольте заметить, — продолжил Александр. — Если князь откажется, пусть даже по вашему приказу, молва все равно припечатает его шулером. Скажут: за императорскую спину спрятался, побоялся проиграть по-честному.

Бенкендорф с нескрываемой благодарностью и облегчением взглянул на цесаревича. Сам он не осмелился бы столь прямо излагать государю столь щекотливую мысль.

— И когда назначена встреча? — спросил император, зло прищурившись.

— В пятницу, в Английском клубе, в шесть часов пополудни. Если князь не явится — значит, он действительно шулер и побоялся разоблачения. Ваше величество, теперь вы понимаете, как искусно обложили князя? Всё исполнено так, что ему ничего не остается, как сесть за карточный стол. И это при том, что князь, насколько мне известно, карточных игр не жалует и прежде ни разу не был замечен в склонности к азарту.

Император остановился и перевел тяжелый взгляд на Бенкендорфа:

— Что вы молчите? Подтверждаются слова цесаревича?

— Так точно, ваше величество. Князь — человек не играющий. И тем опаснее для него этот вызов. Дёмин выбрал оружие, которым князь не владеет, и поставил его в положение, где отказаться невозможно. Это не турнир — это западня. Мне кажется нужно дозволить князю прилюдно проиграть этот турнир чтобы все успокоились. Тем более что ему есть на что играть. Всем объявим, что вы были возмущены и накажите для видимости князя и всё успокоится.

— Ваше величество, Александр Христофорович озвучил самый простой выход из положения.

После долгого раздумья император изрёк.

— Хорошо. Сообщите князю моё крайнее неудовольствие и возмущение его поведением. Пусть играет, но это в последний раз. А ты Александр даже не смей думать о посещении турнира.

— Слушаюсь, ваше величество — ответил цесаревич склонившись.

Демонстративный вызов купца Дёмина стал для меня неожиданностью. По собранным сведениям, Дёмин был купцом-миллионщиком. Не знаю, как он связан с партией Нессельроде, но, видимо, действует по их указке. Обсудив всё с Бенкендорфом, я ждал решения императора. Впрочем, для себя я уже всё решил: я сыграю с ним, даже если государь запретит.

— Пётр Алексеевич, император просил передать вам своё крайнее неудовольствие. — Бенкендорф начал без лишних церемоний. — Ну почему, князь, вы умудряетесь попадать в такие неприятности? Вот я, к примеру, не приношу императору неприятностей. Почему бы и вам не последовать сему примеру?

Я усмехнулся, едва сдержав рвущуюся наружу колкость:

— Ну, вы хватили, Александр Христофорович. Сравнили ж… — осёкся я, вовремя прикусив язык. — Вас уважают и боятся, и никому не придёт в голову усомниться в вашей порядочности. А меня только опасаются. И не уважают. Я для них выскочка. Плебей, волею случая попавший к подножию трона.

Бенкендорф внимательно посмотрел на меня, изучающе, словно выискивая подвох в моих словах.

— Император категорически против, — произнёс он наконец. — Но, зная ваш характер, полагаю, он сделает вид, что узнал о вашем выступлении на турнире слишком поздно. Готовьтесь к тому, что наказаны вы будете нешуточно.

— Куда ж без этого, ваше сиятельство? — Я криво усмехнулся. — Всегда готов.

Бенкендорф помолчал, а затем спросил уже иным, неофициальным тоном, в котором сквозило неподдельное любопытство:

— Пётр Алексеевич… вы готовы проиграться?

— Тридцать тысяч золотом — это сто тысяч билетами, — пожал я плечами. — Как ни считай, Александр Христофорович, а я всё равно в выигрыше. Если, конечно, не принимать в расчёт государев гнев.

Бенкендорф понимающе кивнул:

— Имейте в виду, князь. Только благодаря заступничеству цесаревича удалось смягчить гнев его величества. Будете должны.

— Я запомню это, ваше сиятельство. — Я склонил голову. — Весьма признателен и вам, и его высочеству.

Карета подъехал к Английскому клубу ровно без десяти шесть. Элитарное заведение, доступное только для членов клуба, а стать им было делом непростым. Место, где собирались самые влиятельные военные, чиновники, писатели, поэты — все сливки общества. В общем, закрытое, серьёзное, истинно мужское заведение. Сам факт допуска купца, пусть даже миллионщика, в эти чертоги говорил о многом.

У входа было не протолкнуться: полиция с трудом сдерживала любопытствующих, собравшихся поглазеть на съезжающихся гостей. Моё появление в окружении суровых казаков вызвало волну шума и приглушённых возгласов. Не обращая внимания, я прошёл в фойе и скинул бурку на руки подоспевшему Паше.

— Добрый вечер, князь, — с неприятной, кривоватой улыбкой приветствовал меня князь Вяземский.

«Ты-то чего на меня взъелся?» — мелькнуло в голове, но вслух я лишь бросил на ходу:

— Кому добрый, а кому как…

И вошёл в зал.

Боже мой, кого тут только не было! В глазах рябило от блеска мундиров и золотого шитья вицмундиров. Нессельроде, Горчаков, граф Орлов… и обилие незнакомых или малознакомых лиц. В дальнем углу, у высокого окна, заметил великого князя Павла Николаевича. Он стоял, окружённый свитой, и о чём-то оживлённо беседовал.

У меня мелькнуло странное чувство, словно я присутствую не на карточной игре, а в столичном театре — столько зрителей собралось поглазеть на это действо.

Едва я переступил порог зала, как ко мне тотчас направился некто в строгом фраке, судя по выправке — распорядитель клуба или мажордом. Остановившись в центре, он величественно возвысил голос:

— Господа, прошу внимания! Сегодняшний вечер посвящён проведению карточного турнира в штосс. Три партии, ставка — десять тысяч рублей золотом. Играющие стороны: его сиятельство князь Иванов-Васильев и господин Дёмин, купец первой гильдии, поставщик двора его императорского величества. Прошу к столу, господа! Наблюдателям надлежит отойти на пять шагов.

В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом мундиров и лёгким покашливанием важных господ.

Я сделал шаг вперёд, навстречу золочёному столу, покрытому зелёным сукном.

Напротив меня уже сидел типичный купчина лет сорока, в богатом сюртуке. Большая золотая медаль на шее смотрелась нелепо — словно награда, выменянная на базаре. Аккуратная бородка, взгляд уверенный и жёсткий. Глаза цепкие, оценивающие. Такие в долгу не остаются и сами не продешевят.

Я удобно уселся в кресле, откинувшись на спинку и положив руки на подлокотники.

— Первая партия. Прошу вас, господа. — Управитель вскрыл новую колоду, ловко перетасовал её и положил на середину стола. — Определяем, кто банкомёт.

— Красное, — хрипло бросил Дёмин.

— Чёрное, — согласился я, не меняя выражения лица.

Управитель метнул карту. Король бубен.

— Банкомёт — господин Дёмин. — Колода перекочевала к купцу.

Дёмин тщательно, даже чересчур старательно, перетасовал карты. Пальцы у него были короткие, мясистые, с двумя массивными золотыми перстнями, но двигались сноровисто.

— Ставка десять тысяч, понтёр? — Он поднял на меня глаза. — Али подумаешь? Можешь переиначить.

Я посмотрел на Дёмина своим фирменным взглядом — тем самым, от которого у многих поджилки тряслись:

— Прошу не тыкать мне, пока я тебе тыкалку не обломал.

Дёмин моргнул. По залу прокатился лёгкий смешок, тут же угасший.

— Прощения просим, ваше сиятельство. — Купец склонил голову, но глаза остались прежними — колючими. — Это я от напряжения растерялся. Впредь со всем уважением. Начнём что ли? Какая карта ваша?

— Ставка пятьдесят тысяч золотом, — спокойно произнёс я. — Карта — десятка червей.

Дёмин не смутился ни на секунду. Лишь усмехнулся уголком рта:

— Говорили мне, что рисковый вы, ваше сиятельство.

И тут же, не давая мне опомниться, бросил:

— Сто тысяч золотом. Сдюжите, ваше сиятельство? — Злая усмешка скривила рот купца.

По рядам прошелестел возбуждённый шёпот. Кто-то ахнул. Кто-то закашлялся, прикрывая рот платком.

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы напряжение стало невыносимым.

— Согласен.

Дёмин разложил карты в полнейшей тишине. Слышно было лишь дыхание сотни зрителей да шорох карт по сукну.

На четырнадцатом ходу управляющий поднял руку.

— Десятка червей, направо. Понтёр выиграл.

Я позволил себе слегка улыбнуться. Краем глаза заметил, как переглянулись Нессельроде с Вяземским.

— Господа, вторая партия. — Управитель вскрыл новую колоду, ловко обмахнул ею воздух. На этот раз карта легла в мою пользу. — Банкомёт — его сиятельство князь Иванов-Васильев.

Колода легла передо мной. Я взял её в руки, ощутив прохладу глянцевых картонов.

— Ваша ставка, понтёр?

Лицо Дёмина слегка побледнело. Он подался вперёд, вперив взгляд в колоду, словно пытаясь прожечь её глазами.

— Ставка двести тысяч, — выдохнул он. Голос сел, пришлось откашляться. — Карта — туз треф.

Управитель побледнел. Он перевёл взгляд на меня, потом на Дёмина, сглотнул и тихо, почти умоляюще произнёс:

— Прошу вас ещё раз подумать, господин Дёмин…

Я взглянул на купца. Тот смотрел на меня с вызовом, но в глубине глаз уже плескалось сомнение.

Я кивнул:

— Принимаю.

Я не считал карты. Это было бы против правил честной игры, да и незачем. Где-то на двадцатом ходу управляющий поднял руку.

— Туз треф… налево. Выиграл банкомёт.

Зал взорвался. Не криками — приглушённым гулом, возбуждёнными возгласами, которые старались сдержать из приличия. Кто-то зашикал, призывая к тишине, но шум не утихал.

— Мне нужен перерыв, — прохрипел Дёмин. Он промокнул платком лоб, хотя в зале было не жарко.

Управляющий вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

— Пять минут перерыва, — объявил тот.

Официант ловко подскочил ко мне с подносом, уставленным бокалами и рюмками. Я окинул взглядом богатство: хрусталь, вина, водка и ещё что-то.

— Стакан холодной воды, — попросил я.

— Сей момент, ваше сиятельство.

Дёмин тем временем взял с подноса три рюмки водки и опрокинул их одну за другой, даже не закусив. Только крякнул и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Господа, перерыв окончен, — объявил управляющий, когда Дёмин, чуть пошатываясь, вернулся к столу.

— Осталась одна партия. — Он повернулся ко мне: — Обязан спросить, ваше сиятельство, желаете ли вы продолжения?

— Да, желаю, — зло выдавил Дёмин, опередив меня.

Я усмехнулся:

— Продолжим, господа.

На третью партию банкомётом вновь выпало Дёмину. Колода легла перед ним. Руки у купца дрожали, когда он принимал карты.

— Ваша ставка, понтёр? — спросил управляющий, глядя на меня.

— Триста тысяч.

В зале окаменели. Ни единого звука. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

Я выдержал паузу и добавил, глядя прямо на побелевшего Дёмина.

— Даю возможность господину Дёмину отыграться. Если откажется — без претензий, закончим игру. Играть по низкой ставке не вижу смысла.

Я смотрел на бледного, с синюшным оттенком лица Дёмина и чувствовал странное спокойствие. Даже в случае проигрыша мы расходились бы при своих. Так, пощекотали нервы друг другу — и только. Оттого я был действительно спокоен как удав.

Дёмин сглотнул. Кадык дёрнулся.

— Согласен, — прохрипел он, словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку.

— Господин Дёмин, вы уверены в себе? — спросил я с участливым любопытством.

— Играем, князь. — Он уже не скрывал злости. — Какая карта?

Я улыбнулся:

— Туз треф.

Дёмин дёрнулся, будто его ударили. Тот самый туз, что уже был сегодня… Он замешкался, но рука сама вытянула карту из колоды.

Карты ложились на сукно. Раз, другой, третий…

— Туз треф, — голос управляющего прозвучал тихо, без тени торжества. — Налево. Выиграл понтёр.

Дёмин откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он проиграл. Лицо его стало серым.

В зале молчали. Сотни глаз смотрели на меня. Не с восхищением — с холодным, отчуждённым любопытством. Как на прокажённого. Как на чужака, сумевшего обыграть одного из них.

Я медленно встал, одёрнул черкеску и повернулся к залу.

— Господа! Игра прошла на ваших глазах. Я надеюсь, что никто более не посмеет обвинить меня в нечестной игре и распускать непристойные слухи. В противном случае, если я узнаю о подобном, заверяю вас: тому очень не повезёт.

— А что вы сделаете, князь? — крикнули из толпы, не высовываясь, прячась за чужими спинами. — Дуэли запрещены его императорским величеством!

Я усмехнулся, обводя взглядом зал.

— Тому я набью морду. Так старательно, что родные его будут долго не узнавать.

В тишине, повисшей после моих слов, кто-то нервно хохотнул, но тут же умолк. Павел в углу зала едва заметно покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Да, господа, даю слово передать сто тысяч на благотворительность. Сиротские дома, дома инвалидов, школы, училища и другим домам призрения. Господин Дёмин, прошу вас не позднее завтрашнего дня произвести расчёт. Честь имею господа.

Я вышел из зала оставив за спиной окаменевшего Дёмина и остальных.