Шайтан Иван. Книга 11

Глава 14

Петербург. Ресторация Бушуева.

В закрытом малом зале я принимал прусского посла графа фон Швелера, фон Кляйна и Отто фон Бисмарка. Стол ломился от яств — не чета официальным фуршетам у государя, здесь всё было иначе, по-домашнему щедро, с размахом. Осетрина и белорыбица, уха, настоянная на дичи, мясная нарезка, солёные грузди и рыжики, мочёная брусника — всего и не перечесть. Три подачи сменяли одна другую. Вино лилось рекой, десерт поражал изыском. Я заказал всё лучшее, что было в ресторации, и хозяин, Иван Бушуев, то и дело заглядывал в зал, лично осведомляясь о моём удовольствии. Чутьё подсказывало мне, что он знает больше, чем должен был. Всё в стиле «a la russe» — с душой, но без лишнего лоска.

На пруссаков было больно смотреть: они сидели перед этим изобилием, словно дети перед горой сластей, не зная, за что хвататься. Глаза разбегались, руки тянулись то к одному, то к другому.

— Ваше сиятельство, — проговорил посол, с заметным трудом откидываясь на спинку стула и промокая салфеткой вспотевший лоб, — я всегда восхищался богатством русской кухни, но сегодняшний ужин превзошёл все ожидания. — Он запил сказанное добрым глотком рейнского, словно стараясь утихомирить неуёмный аппетит.

— Согласен с вами, — подхватил фон Кляйн, который и не думал останавливаться и продолжал пробовать кушанья из бесчисленных тарелок, расставленных на столе. — Давненько мне не доводилось так вкусно ужинать.

Отто фон Бисмарк, заметно раскрасневшийся от вина и сытости, поднял бокал:

— Россия меня просто очаровала, ваше сиятельство. Признаться, мы в Пруссии имеем о вашей стране представление… несколько иное. — Он чуть запнулся, подбирая слова, и твёрдо закончил: — За вас, ваше сиятельство. Прозит.

— Прозит! — дружно отозвались остальные.

— Благодарю вас, господа, — я слегка наклонил голову. — Надеюсь, сей скромный ужин смог вас порадовать.

— Скромный? — Бисмарк усмехнулся, обводя рукой стол. — У нас такое называют пиром.

— Я всегда восхищался мужеством и стойкостью прусских гренадер, — заметил я, возвращая разговор в нужное русло. — Именно потому и попросил передать их в моё подчинение.

— Да-да! — оживился фон Бисмарк. — Генерал Роттен не раз подчёркивал этот факт. Поверьте, он очень хотел отправиться в поездку со мной, но дела задержали. А как он рассказывает о вашей знаменитой атаке, решившей исход сражения! — Посол сделал многозначительную паузу. — И что удивительно, господа, генерал до сих пор не может взять в толк: как вам, ваше сиятельство, удалось поднять в атаку обозников и нестроевых османов? Мало того — заставить их драться так, как они никогда не дрались. А мы-то с вами знаем, чего стоят османские воины, да ещё нестроевые…

Бисмарк, подавшись вперёд, с интересом уставился на меня, ожидая ответа.

— Генерал Роттен несколько искажает факты, — усмехнулся я, отставляя бокал. — Обозников и нестроевых там была малая часть. Остальные — солдаты из разбитых подразделений, которых я просто собрал в кулак в нужный момент.

— Всё равно, ваше сиятельство. — Бисмарк упрямо качнул головой, и в этом движении вдруг показалась та самая знаменитая бисмарковская твёрдость, которая потом потрясёт Европу. — Генерал Роттен — боевой генерал, его оценки никогда не были льстивыми. Он вообще не из тех, кто раздаёт комплименты. И я отчётливо слышал в его словах о вас искреннее уважение. — Бисмарк помедлил. — Многие его не любят за прямоту и отсутствие такта, но именно таким людям я привык верить.

— Смею заверить, ваше сиятельство, Отто прав в оценке Роттена. — Фон Кляйн отложил вилку и промокнул губы салфеткой. — Мне доводилось с ним сталкиваться, и тем удивительнее было слышать от него столь лестный отзыв. До нас дошли слухи, что он буквально вынудил его величество наградить вас орденом. — Кляйн рассмеялся, и смех его прозвучал удивительно добродушно для человека с таким цепким взглядом. Я знал, кто на самом деле фон Кляйн.

— Господа, что мы всё обо мне да обо мне. — Я повернулся к Бисмарку, с интересом разглядывая этого ещё никому не известного дипломата, в котором, однако, уже угадывался будущий железный канцлер. — Отто, будьте добры, расскажите о себе. Признаться честно, вы почему-то меня заинтересовали. Есть в вас нечто такое… — Я задумчиво повёл рукой, — что заставляет присмотреться внимательнее. Харизма, быть может?

Бисмарк прямо сомлел от моих слов. Впрочем, сомлел — не то слово: он заметно смутился, но в этом смущении не было и тени слабости, скорее удивление человека, который не привык, чтобы в нём видели нечто большее, чем он сам в себе различает.

— Слышать от вас подобное, ваше сиятельство, конечно, лестно, — ответил он, чуть помедлив, — но вы глубоко ошибаетесь. Я вполне заурядная личность. — Он обвёл рукой стол, словно приглашая взглянуть на разительный контраст. — Мы с вами почти ровесники, но посмотрите: вы — генерал-лейтенант, украшены орденами, близки к императору… А кто я? Пытался сделать военную карьеру в егерях — не сложилось. Вот и обретаюсь теперь на дипломатической службе, на третьих ролях. — Бисмарк вздохнул, и в этом вздохе послышалась неподдельная горечь человека, чувствующего в себе силы, но не находящего им применения.

Я поймал себя на мысли, что его слова — не кокетство. Он действительно так думал. И от этого становилось ещё интереснее. Стоило вплотную заняться им. Повлиять на формирование его взгляда на Россию и подтолкнуть его к пониманию, что союз с нами куда выгоднее, чем противостояние.

Ужин подошёл к концу, гости откланялись, и вскоре карета с прусскими дипломатами покатила по ночному Петербургу в сторону посольства. За окнами мелькали редкие фонари да тени прохожих, спешащих укрыться от промозглой невской сырости.

— Михаэль, каково ваше впечатление о князе? — нарушил молчание фон Швелер, поправляя съехавший набок галстук. Сытость и выпитое вино делали своё дело, но взгляд посла оставался цепким.

Фон Кляйн, сидевший напротив, задумчиво забарабанил пальцами по крышке табакерки, которую вертел в руках.

— Одним словом не скажешь, ваше сиятельство. Но одно могу утверждать с уверенностью: умён, влиятелен и… — он сделал паузу, — опасен. Если он станет нашим врагом, мы этого не заметим, пока не станет слишком поздно.

— А вот Отто наш князь решительно очаровал. — Посол позволил себе лёгкую усмешку. — Признайтесь, вы и сами ему искренне симпатизируете. Хотя, сказать по правде, — фон Швелер вздохнул, отводя взгляд к окну, за которым проплывали очертания спящего города, — мне он тоже пришёлся по душе. Есть в этих русских то, чего нам, пруссакам, недостаёт. Хлебосольства, душевности… Не чета нам, скучным и предсказуемым.

— Легко быть хлебосольным, когда ты богат, — хмыкнул Кляйн, щёлкая крышкой табакерки. — Этот ужин для него — копейки, а для меня — пиршество на моё месячное жалованье.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже серьёзнее:

— По моим сведениям, он из мелких безземельных дворян, москвич. Пробился сам. Добился признания при дворе, женился на внебрачной дочери императора — и получил за ней весьма солидное приданое. В последнее время набрал большой вес. Пользуется доверием государя и, что ещё важнее, самого Бенкендорфа. — Кляйн понизил голос, хотя в карете, кроме них, никого не было. — Вы ведь знаете, ваше сиятельство, что Нессельроде подал в отставку? Поговаривают, не без участия шефа жандармов.

— Знаю. — Фон Швелер кивнул. — Его сменил Горчаков. Фигура в дипломатическом корпусе известная, вполне предсказуемая. В целом он придерживается линии Нессельроде, стало быть, находится под сильным влиянием австрийцев и французов.

Посол на мгновение задумался, потом резко повернулся к собеседнику, и в полумраке кареты блеснули его глаза:

— А что, Михаэль… Не попробовать ли нам склонить князя на нашу сторону? Отто ему явно симпатизирует. Пусть сблизится, намекнёт, что Пруссия — более верный союзник, чем Австрия или Франция. При дворе и без того полно сторонников Парижа, Лондона и Вены. А наших — почти нет. Такой человек, как он, мог бы стать для нас бесценным приобретением.

Кляйн перевёл задумчивый взгляд на Отто, словно оценивая его. Бисмарк всю дорогу хранил молчание, погружённый в свои мысли. Он пока с трудом ориентировался в хитросплетениях петербургского двора, но фигура князя — человека, который был почти ровесником, но стоял неизмеримо выше, — засела в нём занозой. Не обидой, нет. Чем-то иным, чему он ещё не нашёл названия. То ли завистью, то ли внезапно проснувшимся честолюбием. В карете было темно, только редкие фонари бросали внутрь жёлтые полосы, выхватывая из мрака то чью-то руку, то край плаща. И в этой тишине особенно отчётливо слышался цокот копыт по булыжной мостовой.

— Кто я такой, чтобы князь позволил мне приблизиться к нему? — горько усмехнулся Бисмарк, и в голосе его прозвучала такая неподдельная горечь, что Кляйн даже приподнял бровь. — Так, мелкий чиновник посольства. Ничтожество.

— Ну, не скажите, Отто. — В тоне Кляйна проскользнула едва уловимая ирония, та самая, столичная, которой он владел в совершенстве. — Князь, кажется, пророчил вам великое будущее. Чуть ли не харизму в вас разглядел.

Даже в полумраке кареты было заметно, как вспыхнуло лицо Бисмарка. Он резко повернулся к Кляйну, и тот, кажется, пожалел о своей шутке — слишком явной была реакция.

— Вы зря иронизируете, Михаэль, — вмешался фон Швелер, и голос его прозвучал неожиданно жёстко. — Никто не знает, какое будущее нас ждёт. Может статься, что все мы — и вы, и я — окажемся в подчинении у Отто. И тогда вы пожалеете, что позволили себе сегодня эту вольность.

Кляйн поперхнулся воздухом, но возражать не посмел. Посол редко повышал голос, но когда повышал — спорить с ним было себе дороже.

— Довольно, господа. — Фон Швелер откинулся на спинку сиденья, и тон его смягчился, утратив прежнюю жёсткость. — Интересы Пруссии превыше всего. Отто… — он повернулся к Бисмарку, и в голосе посла неожиданно проступила отеческая забота, словно перед ним сидел не мелкий чиновник, а родной племянник, — если вам удастся сблизиться с князем и хоть что-то до него донести — я лично буду ходатайствовать о награждении вас орденом Короны четвёртой степени.

Кляйн, до этого момента сохранявший на лице выражение снисходительной иронии, с неподдельным удивлением уставился на посла. Брови его поползли вверх, и даже в полумраке кареты стало заметно, как вытянулось его лицо. Такой поворот явно не входил в его расчёты. Орден — пусть даже четвёртой степени — для человека, который ещё вчера был никем? Это уже не просто аванс, это серьёзная ставка.

— Но… что я должен донести до князя? — Бисмарк, кажется, был удивлён не меньше Кляйна. Он даже подался вперёд, и в слабом свете уличного фонаря, скользнувшем по его лицу, было видно, как в глазах у него зажглось что-то похожее на надежду, смешанную с недоверием.

— Самое важное, Отто. — Фон Швелер говорил медленно, взвешивая каждое слово, словно уже сейчас, в этой карете, вершил большую политику. — То, что Пруссия желает видеть в Россию не просто соседа, а друга и союзника. Все наши прежние разногласия, вся эта вековая вражда, противостояние — ни к чему хорошему нас не привели. Пора искать почву для сближения. Пока не поздно. Пока другие не опередили нас.

— Но… — Бисмарк на мгновение запнулся, подбирая слова, и выпалил то, что, видимо, вертелось у него на языке всю дорогу: — Почему мы не можем предложить союз и добрые отношения напрямую — императору Российской империи? Зачем эти сложности, эти… окольные пути через князя?

Фон Швелер и Кляйн переглянулись. В этом коротком обмене взглядами читалось всё: и снисхождение к молодости собеседника, и усталость от необходимости объяснять прописные истины.

— Почему? — переспросил посол и усмехнулся, но усмешка вышла не злой, скорее грустной. — Можем, конечно. Можем напрямую. Но тогда, Отто, во всей Европе поднимется такой вой, такое возмущение, что даже страшно представить. Франция завопит о предательстве, Англия начнёт плести интриги, Австрия ударится в истерику… Нас разорвут на куски, не дав сказать и слова. Политика, мой дорогой, делается не на балах и не на приёмах у монархов. Политика делается в тишине кабинетов, за закрытыми дверями, в разговорах с нужными людьми. Князь — один из таких людей. Может быть, самый важный сейчас.

Посол помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом:

— Я очень надеюсь на вас, Отто. Не подведите.

Карета качнулась на ухабе, и где-то впереди, за поворотом, блеснули огни посольства. Бисмарк молчал, глядя в темноту за окном. Сердце его колотилось где-то у горла. Он ещё не знал, что этот разговор станет поворотным в его судьбе, но уже чувствовал: жизнь разделилась на «до» и «после».