Шайтан Иван. Книга 11

Глава 20

На следующее утро, едва позавтракав, Оливер Эмерстон жестом пригласил старшего сына следовать за собой. Они прошли через холл, миновали гостиную и скрылись за тяжёлой дубовой дверью кабинета — святая святых главы семейства, куда даже прислуга входила только по особому зову.

Оливер опустился в своё кожаное кресло с высокой спинкой и указал Ричарду на стул напротив. Несколько мгновений он внимательно вглядывался в лицо сына, словно за те два года, что они не виделись, на нём могли появиться морщины, способные рассказать больше любых отчётов. Наконец он заговорил, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций — так говорят люди, привыкшие отделять семейные дела от деловых.

— Ричард, поведай мне о наших делах в Индии. И, — он сделал короткую паузу, — твой столь неожиданный визит связан с ними? Говори всё как есть, без прикрас.

Ричард откинулся на спинку стула, но тут же подался вперёд, положив локти на стол. В его позе чувствовалась та нервная энергия, которую он тщетно пытался сдерживать весь вчерашний вечер.

— Дела в компании идут превосходно, отец. Лучше, чем мы смели надеяться. Я привёз очередную партию золота — всё, как обычно, через надёжных людей, с двойным конвоем до самого порта.

Оливер кивнул, но взгляд его оставался выжидающим — он чувствовал, что это лишь прелюдия.

— Проблема в другом, — продолжил Ричард, понизив голос. — На севере Индии, рядом с нашим месторождением, началось брожение среди местных. Пока это не бунт, но пахнет порохом. Участились нападения на наши форты и посты — мелкие, разрозненные, но слишком частые, чтобы быть случайностью. Туземцы собираются в отряды, идут слухи о каком-то пророке, который призывает сбросить англичан в море.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.

— У Вест-Индской компании не хватает сил контролировать ситуацию. Местные колониальные войска… — Ричард пренебрежительно махнул рукой. — Ненадёжны. Сипахи смотрят на нас с такой ненавистью, что я сплю с пистолетом под подушкой. Правление компании отправило меня, чтобы я пролоббировал отправку дополнительных войск. Нам нужны ирландцы, шотландцы — те, кто не будет брататься с местными и держать язык за зубами. Компания готова платить им жалованье из своего кармана, сверх королевского. Учитывая доходы, которые Индия приносит империи, — Ричард многозначительно поднял брови, — усилить наши позиции там — вопрос государственной важности.

Он замолчал и, бросив быстрый взгляд на дверь, наклонился ещё ближе к отцу:

— Я вывез наши накопления. На всякий случай.

Оливер не шелохнулся. Только пальцы, лежащие на полированной поверхности стола, чуть заметно дрогнули.

— Сколько?

— Тридцать восемь тысяч соверенов. Ещё десять оставил на расходы — подкупить нужных людей, если понадобится. Всё надёжно спрятано, доставлено в целости.

Короткий кивок Оливера был красноречивее любых похвал. Он откинулся в кресле и несколько мгновений смотрел в окно, где серое лондонское небо тяжело нависало над крышами.

— Правление, посылая тебя, надеется на моё содействие, — произнёс он наконец. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, отец. Они помнят, как ты помог с поставками в прошлый кризис.

— Я смогу помочь, — Оливер перевёл взгляд обратно на сына. — У меня есть связи в Военном министерстве и пара старых друзей в парламенте. Сколько именно солдат удастся отправить, не могу сказать с уверенностью — сейчас вся Европа горит, но несколько полков я выбью.

Ричард шумно выдохнул, и напряжение, державшее его, наконец отпустило.

— Я не сомневался в тебе, отец. Знал, что ты поможешь.

Оливер помолчал, глядя на сына с каким-то новым, странным выражением — смесью гордости и тревоги. Затем заговорил, и голос его утратил деловую сухость, став мягче, но от этого не менее твёрдым:

— И ещё, Ричард. Я прошу тебя. Не приказываю — я уже не в том возрасте, чтобы приказывать взрослым сыновьям, — но прошу, как отец. Не вставай между Майлоком и княгиней.

Ричард дёрнулся, словно его ударили.

— Я видел, как ты смотрел на неё вчера, — продолжал Оливер, не давая ему перебить себя. — И я знаю твой характер, сын. Знаю, какое впечатление производят на тебя красивые женщины. Но эта — не твоя.

— Отец, — горячо возразил Ричард, подаваясь вперёд, и в голосе его зазвучал тот самый пыл, который так пугал Амалию, — есть вещи, которые живут независимо от наших желаний. Майлок должен был понимать: обладание такой женщиной, как она, всегда будет сопровождаться попытками других мужчин занять его место подле неё. Это закон природы, а не моя прихоть.

Оливер медленно покачал головой. Взгляд его стал тяжёлым, почти скорбным.

— Поэтому я и предупреждаю тебя. Не мешай брату. Ты не видел его последние два года, Ричард. Ты не видел, как он менялся с каждым её письмом, как ждал этих редких весточек, как учил русский язык, чтобы сделать ей приятное, когда она приедет. Он искренне любит эту женщину. Он два года добивался, чтобы она согласилась на этот визит, согласилась посмотреть на Англию, на нашу семью, на возможность… — он запнулся, но договорил: — На возможность остаться.

Ричард молчал, глядя в стол.

— Ты можешь разбить ему жизнь, — тихо добавил Оливер. — Даже не желая того. Просто потому, что ты — это ты. И я прошу тебя: не надо. Не хочу чтобы вы стали врагами до конца жизни.

Долгая, тягучая тишина повисла в кабинете. Где-то за окном прокричал разносчик угля, загрохотала телега по булыжной мостовой. Ричард поднял глаза на отца, и в них впервые за весь разговор не было вызова — только усталость и что-то похожее на смирение.

— Хорошо, отец, — выдохнул он. — Я постараюсь.

Оливер кивнул и протянул руку к графину с коньяком.

— Постарайся, — эхом отозвался он, разливая янтарную жидкость по стаканам. — А теперь выпьем за то, чтобы Индия отпустила тебя на время пребывания в семье.

Сделав глоток янтарного напитка Оливер задумчиво произнёс. — Кажется я знаю причину нелюбви матери княгини к своей Родине.

— И какова она? — с интересом спросил Ричард.

— Насколько я знаю, род баронов Олистеров ведётся от времён Вильгельма завоевателя. Весьма уважаемый род. Барон Берли Олистер служащий в Адмиралтействе прямой потомок. Я припоминаю рассказ о некрасивой истории этой семьи, которая стала известна общественности. Разбирательство шло на высочайшем уровне. Видимо мать княгини была дочерью баронессы Олистер от второго брака. Когда барон скоропостижно скончался то по завещанию вторая жена осталась без наследства и была изгнана из поместья вместе с дочерью. Ходили разговоры, что завещание поддельное, но верховный суд подтвердил его подлинность. Видимо вдова осталась без ничего и бедствовала. Дочь смогла выйти замуж за русского графа и уехать в Россию. А княгиня Оболенская является внебрачной дочерью князя Юсупова. Весьма влиятельного человека при дворе императора. Княгиня вдова, бывшая в замужестве меньше года. Её муж случайно погиб во время конной охоты. Остальное не касается тебя. Единственно помни Ричард, ты дал мне слово.

— Да отец, я помню.

Майлок с самого начала настраивал себя на мысль, что такая женщина, как Констанция, будет всегда привлекать внимание мужчин не смог скрыть своё недовольство от столь открытого восхищения Ричарда. В конце вечера он справился со своими чувствами и мысль что Констанция произвела столь неизгладимое впечатления на семью, особенно на мужскую её половину утешила его. Ночью он был страстным, как никогда прежде. Счастье переполняло его. Утром собравшись он уехал на службу.

После обеда, когда Констанция уже собиралась подняться к себе с книгой, в гостиную ворвалась Эвелин. Не Эвелин Чесвилд, виконтесса, блистающая в свете холодной надменностью, а просто Эвелин — раскрасневшаяся, с выбивающимися из-под шляпки светлыми локонами и глазами, горящими таким живым, неподдельным интересом, что Констанция невольно улыбнулась.

— Ваше сиятельство! — воскликнула Эвелин, но тут же, словно передумав, шагнула вперёд и, к полному изумлению Констанции, заключила её в объятия. От неё пахло лёгкими духами и той особенной свежестью, которая бывает у людей, только что совершивших что-то смелое и неожиданное.

— Простите, — Эвелин отстранилась, но руки её всё ещё лежали на плечах Констанции, словно она боялась, что гостья исчезнет, если разомкнёт объятия. — Я понимаю, это совершенно не по этикету, но мне так хотелось увидеть вас без всей этой церемонности, без мамы, без братьев, без этого вечного напряжения. Рассказывайте! — Она схватила Констанцию за руку и увлекла к дивану. — Что сейчас носят в Париже? Я слышала, корсеты стали короче, а талии всё выше? И эти ужасные турнюры — они правда выходят из моды? Боже, как я мечтаю сбросить этот каркас сзади, чувствую себя лошадью, запряжённой в телегу!

Констанция, застигнутая врасплох таким бурным натиском, рассмеялась — впервые за последние дни так легко и искренне. Эвелин щебетала без умолку, перескакивая с парижских модисток на лондонские сплетни, с последнего бала у леди Джерси на возмутительную выходку лорда Викингема, о котором в приличных домах старались не упоминать. Она задавала вопросы и сама же на них отвечала, не требуя от Констанции ничего, кроме редких подтверждающих кивков и улыбок.

А потом так же внезапно, как начала щебетать, замолчала. Посмотрела на Констанцию долгим, внимательным взглядом и выдохнула:

— Не осуждайте меня, ваше сиятельство, за моё столь бурное поведение. — Голос её стал тише, в нём исчезла та девичья звонкость, что звучала минуту назад. — Просто мне кажется… мне кажется, вам можно доверять. С вами можно быть самой собой. Я так устала, — она прижала руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение, — так устала от великосветской чопорности, от этого лондонского лицемерия. Каждый выход в свет — как сражение, честное слово. Смотришь, кому улыбнуться, кому сделать реверанс пониже, а кого и вовсе не замечать, чтобы не дай бог не обидеть кого-то, кто в фаворе. А вы… вы другая. Я это сразу почувствовала.

Она взяла Констанцию за руку, и в этом жесте было столько доверия, что Констанция ощутила лёгкий укол совести — она привыкла, что женщины обычно видят в ней соперницу, а не друга.

— Вы позволите называть вас Констанция? — тихо спросила Эвелин. — Без всех этих «сиятельств» и титулов. Просто по имени. Мне кажется, мы могли бы… могли бы стать подругами.

Констанция сжала её пальцы в ответ.

— Конечно, Эвелин. Буду рада.

Эвелин просияла так, словно ей подарили бриллиантовое колье. Она поджала ноги под себя, устроившись боком на диване с той непосредственностью, которая была немыслима вчера за ужином, и заговорила снова, но теперь уже иначе — медленнее, задумчивее, словно доверяя сокровенное:

— Знаете, Констанция, я так рада за Майлока. Просто не верится. Вы бы видели его год назад — он приезжал к нам в Чесвилд-холл на Рождество, сидел в углу с книгой, мрачнее тучи, на все мои попытки расшевелить его отвечал односложно. Мама даже боялась, что он так и останется старым холостяком, который женится только на своей службе. А теперь… — она всплеснула руками, оглядывая гостиную, словно та могла подтвердить её слова. — Этот дом, вы посмотрите! Цветы, новые шторы? И сам Майлок — другой. Мягче, теплее, чаще улыбается. И всё это вы.

Констанция слушала молча, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она знала, что Майлок изменился рядом с ней, но слышать это от его сестры… это было иначе.

— Даже Эван, — продолжала Эвелин, и в голосе её появилась лёгкая, чуть грустная нотка, — Эван, который всегда говорит, что я самая милая и самая красивая, весь вчерашний вечер просидел задумчивый и молчаливый. А когда мы возвращались домой, всё смотрел куда-то в сторону и ни слова не сказал. Хотя, — она подняла глаза на Констанцию с улыбкой, в которой не было ни капли ревности, только светлая грусть, — я понимаю его. Вами невозможно не восхищаться.

Констанция не выдержала и рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. Эвелин смотрела на неё с удивлением и явным удовольствием.

— Эвелин, дорогая, вы слишком преувеличиваете, — сказала Констанция, засмеявшись и промокнув уголки глаз платком. — Я обычная женщина, со своими недостатками.

— Нет, Констанция, — Эвелин покачала головой с той упрямой решительностью, которая выдавала в ней истинную дочь Оливера Эмерстона. — Нисколько. И если вы думаете, что я преувеличиваю, подождите, когда вы выйдете в свет. Вот тогда и увидите.

Она подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Я даже представить не могу, что тогда произойдёт. Но одно знаю точно: вы столкнётесь с таким неприятием всех молодых особ на выданье, что мало не покажется. Они вам этого не простят. И не только они — все женщины света, у которых есть дочери, племянницы, подопечные, которым нужно найти партию. А тут появляетесь вы — красивая, титулованная, умная, с приданым, я полагаю? — Констанция чуть заметно кивнула. — Ну вот. И свободная. Да за вами такие очереди выстроятся! А что предстоит пережить Майлоку… — Эвелин театрально закатила глаза. — Бедный брат. Ему придётся постоянно драться на дуэлях, потому что отбоя от желающих вас отбить не будет.

Констанция задумалась. Взгляд её стал отстранённым, пальцы теребили край кружевного платка.

— Может, мне уехать? — произнесла она тихо, почти про себя. — Пока не поздно. Чтобы не создавать проблем… ни Майлоку, ни вам, ни…

— Нет! — Эвелин вцепилась в её руку с такой силой, что Констанция удивлённо вскинула брови. — Нет, Констанция, даже не думайте! Вы не имеете права! — В глазах Эвелин вспыхнул настоящий испуг. — Майлок вас любит. Я никогда не видела его таким счастливым. Если вы уедете, вы разобьёте ему сердце. И мне будет вас недоставать. И вообще, — она тряхнула головой, возвращая себе прежний задор, — мы ещё не обсудили длину перчаток в этом сезоне! Так что никуда вы не поедете.

Констанция улыбнулась, глядя на эту порывистую, искреннюю девушку, и впервые за долгое время подумала, что Англия, возможно, не такая уж чужая и холодная страна.