Шайтан Иван. Книга 11

Глава 26

Степан Арутюнян своего добился. Его элитный банный комплекс распахнул двери для избранной публики. Сияющий мрамором зал с теплыми полами, два вида пара — сухая финская сауна и влажная турецкая хамам, искусные руки мойщиков-массажистов, уютные комнаты отдыха, а на верхнем этаже — две роскошные спальни для полного восстановления сил. Удовольствие, конечно, было дорогим, но желающих отведать его не убывало.

Сегодня у Степана гости особые, сам цесаревич Александр с братом Павлом, ну и, разумеется, его негласный хозяин, шайтан Иван. Массаж наследнику престола Степан делал лично. Я же нежился на соседнем мраморном столе, сквозь клубы пара с блаженством внимая довольному покряхтыванию Александра Николаевича. Павел тем временем уже в третий раз совершал заход в сухую парную. «Пожалуй, я стал родоначальником этих царских мальчишников», — лениво подумалось мне.

Позже, когда мы, расслабленно развалившись в комнате отдыха, пребывали в полной нирване, Александр нарушил тишину:

— Это божественно… Ни с чем не сравнимое наслаждение. Прикажу-ка я и свою дворцовую баньку переделать на манер здешней. — Он помолчал, потягивая травяной чай. — Пётр Алексеевич, а ты чего молчишь?

— Александр Николаевич, — лениво отозвался я, даже не открывая глаз. — Не сейчас. Баня — место для отдыха, а не для решения государственных задач.

— Ну… тут ты прав, — легко согласился цесаревич. Помолчав, добавил уже куда более задумчиво: — А то Мария совсем голову потеряла после Голубовки. Совсем. Слава богу хоть Катерина может угомонить её. Мария просит средства на расширении женского училища и медицинского.

Александр Николаевич, а мысль о полноценном фельдшерском училище мне кажется вполне здравой. Особенно под эгидой Военного министерства. Вы же прекрасно знаете, какая катастрофическая нехватка медиков в армии. Срок обучения — два года, чин — подпрапорщика.

В комнату ввалился раскрасневшийся Павел, рухнул на диван и, шумно выдохнув, простонал:

— Не передать словами, что я чувствую.

Я лениво приоткрыл глаз и, не меняя расслабленной позы, изрёк:

— С точки зрения европейца, Павел Николаевич, вы варвар, непросвещённый азиатский дикарь. И как вы можете находить удовольствие в этом варварском, мучительном истязании тела? К тому же от вас, заметьте, неприлично не воняет, и на вашей голове отсутствуют эдакие божественные жемчужины, коими столь гордится просвещённая Европа.

Павел замер, медленно переваривая услышанное. Александр поперхнулся чаем. Повисла пауза, а затем Павел вдруг расхохотался — громко, заливисто, хлопая себя по коленям.

— А ведь ты прав, Пётр Алексеевич! Дело обстоит именно так, как ты сказал! — отсмеявшись, воскликнул он. — Помнишь, Александр, как нам внушал немец Минцер? «Частое омовение, — говорит, — открывает наши поры, и всякая зараза проникает в наш организм»! Вот тебе и просвещённая Европа. И ведь, помнится, несло от него потом, луком и дешёвыми духами за версту.

Он вдруг задумался, хитро прищурился и, покосившись на меня, добавил с вызовом:

— А может, всё-таки европейцы правы? Они же цивилизованные народы. Не может столько стран и народов так заблуждаться.

Я лениво приподнялся на локте, отставил чашку и посмотрел на Павла с лёгкой усмешкой.

— Не буду спорить с вами, Павел Николаевич. Приведу лишь один пример. Римская империя — их знаменитые термы, акведуки, культура чистоты. Мусульмане переняли это у них и наслаждаются баней по сей день. А просвещённая Европа отвергла всё это как ненужный и даже вредный элемент быта. — Я выдержал паузу. — Так кто из нас, в таком разе, варвары?

Павел задумался, но я уже вошёл во вкус:

— Древние греки везде внедряли гигиену. Гигиенос — значит «здоровый». То бишь разработали правила, которые необходимо соблюдать для сохранения здоровья и продления жизни. Регулярно мыться, чистить зубы и справлять нужду в отведённом месте. Это, если коротко. А теперь посмотрите на европейцев: они гадить во дворцах перестали совсем недавно. Павел Николаевич, когда же вы поймёте? Не мы должны смотреть им в зад, а они — нам. Перенимать у Запада только действительно нужное и прогрессивное, а не всякое дерьмо и прочую похабщину.

Я осёкся, поймав себя на том, что зашёл слишком далеко и мои доводы вот-вот перестанут укладываться в их картину мира.

— Пётр Алексеевич, мне кажется, вы слишком категоричны, — мягко попытался урезонить меня цесаревич.

— Александр Николаевич, в Париже вонь, в Лондоне смрад, дышать нечем, и они ещё учат нас, как жить. Да, у нас тоже не везде хорошо обстоят дела, но не в таких же масштабах. — Я махнул рукой. — Да бог с ними, с просвещёнными европейцами. Своего дерьма хватает. Вон, наша аристократия: многие русского языка толком не знают. Считать родной язык не нужным — это норма? Говорить по-русски — фи, моветон. Родной для них — французский. Я не спорю, знать иностранные языки необходимо и полезно, но в остальном — увольте. — Я откинулся на подушки и уже спокойнее добавил: — И полно об этом, весь кайф поломался.

— Что простите, поломали? — не понял Павел, нахмурив лоб.

— Кайф. Вернее, кэйф, — поправился я. — Арабское слово, означающее удовольствие, наслаждение, блаженную негу. Переводите как вам больше нравится. — Я устало вздохнул.

— Так вы что, Пётр Алексеевич, арабский знаете? — удивился Александр.

— Нет, Александр Николаевич, отдельные слова и выражения, не более того.

— Ты же не будешь возражать, Пётр Алексеевич, что европейцы опережают нас в хозяйственных и технических вопросах? — неожиданно влез Павел в разговор.

— Не буду и даже признаю нашу отсталость во многих вопросах. И в этом наша вина. Глухая дремучесть и безграмотность крестьянства, вопиющая отсталость в сельском хозяйстве и, конечно, крепостное право. — Я говорил спокойно, но с нажимом. — Этим правом в нас тычут и смеются над нами.

Я незаметно следил за реакцией Александра. Он нахмурился, и недовольство явственно проступило на его лице. Повисла длительная пауза, прежде чем он тихо произнёс:

— Я пытался говорить с государем на эту тему. Но он ссылается на неподготовленность народа к столь радикальным реформам.

Я кивнул, давая понять, что слышу и принимаю этот ответ, но в глазах цесаревича читалось — тема эта для него больная и глубокая, и разговор на сегодня действительно лучше свернуть.

— Понимаю государя и во многом согласен с ним. Отмени сейчас крепостное право — и получишь вспышку недовольства. Крестьяне просто не поймут, что делать с этой свободой, а помещики, привыкшие жить за чужой счёт, озвереют. Государь разумно не торопится. — Я отхлебнул остывший чай. — Вы же сами помните, Александр Николаевич, как тяжело прошла даже частичная реформа. Сколько было препятствий, сколько криков от помещиков? А тут — отмена. Это взрыв, вне всяких сомнений. Потому и подходить к вопросу надо с холодной головой.

Я вздохнул и отставил чашку.

— Впрочем, довольно о серьёзном. Тем более в бане.

После лёгкого ужина мы разъехались по домам.

Следующим днём ко мне пожаловал Фёдор Иванович Тютчев. И не с пустыми руками — привёз только что отпечатанный тоненький сборник с «моими» песнями, чем изрядно меня удивил.

— Вот, Пётр Алексеевич, примите в дар от меня. — Торжественно, словно орден, вручил он мне брошюру.

— Покорно благодарю, Фёдор Иванович, но право, не стоило так затрудняться. Позвольте мне возместить типографские расходы.

— Что вы, что вы, ни в коем случае. — Тютчев мягко остановил мой порыв. — Я, собственно, с просьбой: имею честь пригласить вас на вечер к князю Вяземскому. Он ознакомился с вашими творениями и горит желанием принять вас у себя. Поверьте, получить одобрение Вяземского — это дорогого стоит.

Князь Пётр Андреевич Вяземский был, бесспорно, столпом русской поэзии, однако, к стыду своему, я был знаком с его творчеством лишь поверхностно. Да и вообще знал о нём немного.

— Стоит ли, Фёдор Иванович? — спросил я с сомнением. Признаться, перспектива литературного вечера меня не слишком прельщала.

— Непременно, Пётр Алексеевич, уверяю вас, будет любопытно.

— Ну что ж, уговорили. Едем.

В доме князя Вяземского меня ждал сюрприз. Сборище мужчин самого разного возраста, от юнцов до убелённых сединами аристократов, ничуть не напоминало собрание ревнителей изящной словесности. В гостиной, где ожидаешь увидеть томные обсуждения рифм, стоял совсем иной гул. Человек тридцать, штатские и военные, теснились вокруг двух огромных ломберных столов, и там, под стук мела и шелест карт, кипела азартная битва. Я вопросительно взглянул на Тютчева. В этот момент к нам подошёл сам хозяин.

— Так вот он, тот самый таинственный автор презанятных песенок? — Вяземский окинул меня цепким взглядом.

Я был в простой чёрной черкеске, без генеральских эполет. Лишь Георгиевский крест четвёртой степени да наградная шашка. Тон, которым князь отозвался о моих стихах, показался мне снисходительным, и это кольнуло.

— Вы не смущайтесь, любезнейший. — Вяземский, кажется, принял мою сдержанность за робость. — Все мы, служители муз, переживаем увлечения. Ваше народничество — из той же череды, одно из многих. Это пройдёт.

— Меня, князь, смущает не моё скромное сочинительство. — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Меня смущает подобное… проведение собрания почитателей литературы и поэзии. — Я выразительно кивнул в сторону карточных столов.

Вяземский усмехнулся, но без тени обиды. Он был слегка навеселе, а может, карты так возбудили его.

— Ах, батенька, все мы подвержены страстям. Они-то и дают нам пищу для вдохновения, будоражат сознание, погрязшее в серости и рутине бытия. — Он сделал широкий жест в сторону игроков. — А карты — это школа чувств. Они дарят переживания, ни с чем не сравнимые!

— Особенно когда проиграешься в пух и прах, — усмехнулся я. — Тут уж ощущения и впрямь непередаваемые.

Вяземский окинул меня новым, более внимательным взглядом, словно только теперь разглядев не провинциального дилетанта, а человека, способного на дерзость. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Тютчев, заметив нарастающее напряжение, поспешил вмешаться.

— Пётр Андреевич, — негромко, но отчётливо произнёс он, — за скромным псевдонимом «Иванов» скрывается князь Иванов-Васильев.

— И мне бы не хотелось, чтобы моё имя связывали с сочинительством, — так же тихо добавил я, выдерживая взгляд Вяземского.

Князь на мгновение замер, внимательно оглядел меня с новым интересом, в котором сквозило уже не снисхождение, а любопытство.

— Что ж, ваше сиятельство, сегодня у меня вечер человеческих страстей во всей их полноте. — Он слегка кивнул в сторону карточных столов. — Ежели будет охота испытать судьбу — милости прошу. — И с этими словами Вяземский отошёл от нас, растворившись в пестрой толпе гостей.

Я вопросительно обернулся к Тютчеву.

— Пётр Алексеевич, ей-богу, не знал, — виновато развёл он руками. — Понятия не имел, что нынче здесь этакое…

На нас никто не обращал внимания. У ломберных столов стоял настоящий гул — возбуждённые выкрики, смех, звяканье золотых, шелест колод. И вдруг среди всего этого разномастного люда я увидел Артура Захарова. Он тоже заметил меня, но тотчас отвёл взгляд и сделал вид, что мы незнакомы. Артур стоял поодаль и о чём-то напряжённо беседовал с молодым человеком — субтильным, нескладным, лет восемнадцати на вид.

«Вот тебе и литературная братия, — подумал я, остановившись неподалёку от стола и наблюдая за игрой. — Хотя, говорят, многие из писателей и поэтов грешили картами, и по-крупному».

Я уже собрался покинуть это сомнительное сборище, благо долг вежливости перед Вяземским был исполнен, как вдруг услышал за спиной:

— Если не ошибаюсь, князь Иванов-Васильев?

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет сорока в статском платье, с тонкими, несколько хищными чертами лица.

— Да, — ответил я сухо. — С кем имею честь?

— Граф Гурьев. Почитатель таланта Петра Андреевича. — Он слегка склонил голову. — Любовь к острым ощущениям привела вас сюда, ваше сиятельство?

— Нет, не любитель азартных игр, — ответил я, давая понять, что разговор меня не интересует. — Мне нужно было повидаться с князем, и ничего более.

— А что так? — Гурьев позволил себе лёгкую усмешку. — Быть может, вы стеснены в средствах? Так я мог бы одолжить вам…

Холодок прошёл у меня по спине. Создалось отчётливое впечатление, что меня откровенно провоцируют. Будто всё это — и приглашение Тютчева, и вечер у Вяземского, и этот внезапный граф — было подстроено. Но с какой целью? Оставалось загадкой.

— Послушайте, граф, — ответил я жёстко, глядя ему прямо в глаза. — Я не нуждаюсь в вашей помощи и уж тем более в одолжениях. Я уже сказал вам, что карты меня не занимают. Позвольте откланяться.

Я сделал движение, чтобы уйти, но голос графа остановил меня. Он произнёс свои слова нарочито громко, так, чтобы слышали не только стоящие рядом, но и те, кто был у карточных столов:

— Князь, Пётр Андреевич… Боже мой, до чего же обмельчало наше офицерство и аристократия! Сыграть бы партию-другую, да так, чтобы душа ухнула в пятки… Увы, не с кем. Нет больше настоящих игроков.

В гостиной повисла тишина. Десятки глаз обратились к нам. Кто-то из гостей даже привстал, чтобы лучше видеть разворачивающуюся сцену. Князь Вяземский, услышав своё имя, немедленно подошёл, с любопытством переводя взгляд с меня на графа.

— В чём загвоздка, граф? — осведомился он тоном хозяина дома, обязанного разрешить любой конфликт.

— Да вот, Пётр Андреевич, — Гурьев изобразил на лице оскорблённую невинность, — прошу его сиятельство составить мне партию, а он отказывается, даже не потрудившись объяснить причину.

Я почувствовал, как во мне закипает холодная злость. Эту игру вели слишком грубо, слишком откровенно.

— Послушайте, граф, — произнёс я, и голос мой прозвучал неожиданно спокойно в повисшей тишине. — Зачем вы провоцируете меня? Мой отказ продиктован исключительно заботой о вас. Мне бы не хотелось видеть ваше отчаяние после проигрыша. Предупреждаю вас честно: я всегда выигрываю.

По рядам гостей пробежал лёгкий шепоток. Кто-то усмехнулся, кто-то с интересом подался вперёд. Гурьев побледнел, но тотчас взял себя в руки.

— Умоляю вас, князь, избавьте меня от вашей жалости, — ответил он сухо, с вызовом глядя мне в глаза. — Если вы столь уверены в своём утверждении, составьте мне партию. И прекратим это словоблудие.

— Господа, — я обвёл взглядом столпившихся вокруг нас гостей, выдерживая паузу, — вы только что были свидетелями того, что я честно предупредил графа о возможных последствиях его столь настойчивого желания сыграть со мной.

В гостиной стало тихо, лишь потрескивали свечи в канделябрах.

— Не будем растягивать удовольствие, — продолжил я, поворачиваясь к Гурьеву. — Штосс. Играем вдвоём. Проигравший обязуется доставить всю сумму в полдень следующего дня. Согласны, граф?

— Согласен, — выдохнул Гурьев, и в глазах его блеснул нехороший огонёк.

— Прошу к столу.

Нам тотчас освободили ломберный стол. Я сел напротив графа, чувствуя спиной десятки любопытных взглядов.

— Новую колоду, — протянул я руку.

Кто-то из гостей услужливо вложил в неё запечатанную колоду. Я сломал печать, мельком взглянув на рубашку — добротная работа, никаких меток. Затем принялся тасовать. Карты мелькали в моих пальцах с такой чёткостью и сноровкой, что по рядам наблюдающих пробежал удивлённый шёпот. Профессиональная тасовка выдавала во мне опытного игрока, что явно не входило в расчёты графа.

— Определим банкомёта? — осведомился я, глядя на Гурьева. — Ваша масть?

— Чёрная.

Я перевернул верхнюю карту — черви. Понтёром становился граф. Ещё раз тщательно перетасовав колоду, я положил её на стол.

— Ваша ставка, граф?

— Не будем мелочиться. — Гурьев позволил себе кривую усмешку. — Сто тысяч ассигнациями.

По гостиной прокатился приглушённый гул. Ставка была чудовищной, на грани безумия. Кто-то из пожилых гостей даже охнул.

— Граф, вы уверены? — осторожно осведомился чей-то голос из толпы.

— Ваш ответ, князь, — проигнорировал вопрос Гурьев, не сводя с меня глаз.

— Что же… — я сделал вид, что раздумываю, наслаждаясь его напряжением. — Не будем мелочиться, граф. Сто пятьдесят тысяч.

Гурьев заметно побледнел. На его лице явственно читалась борьба — рассудок отчаянно сигналил об опасности, но азарт, этот древний зверь, уже начинал брать верх. Я видел, как дёрнулся кадык под тонким кружевом галстука, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев.

Азарт победил.

— Принимаю ставку, — выдохнул граф, и в голосе его прорезалась хрипотца.

— Ваша карта, граф?

— Дама черви. — Гурьев усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Она меня любит.

— Начнём.

Я выкладывал карту за картой, понтёру налево. Восьмёрка треф, туз пик, семёрка бубен… Граф сидел напротив, вцепившись взглядом в стол, и с каждым ходом дыхание его становилось всё тяжелее. Гости замерли, боясь пошевелиться. Слышно было, как стучит где-то маятник напольных часов.

На восемнадцатом ходу я выложил карту на правую сторону. Дама черви.

По толпе пронёсся единый вздох — словно ветер прошумел листвой. Кто-то ахнул, кто-то зашептался, не в силах сдержать эмоций.

— Уфф… — выдохнули сразу несколько голосов.

Я с улыбкой наблюдал за графом. Он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрел на злополучную карту невидящим взглядом. Лицо его сделалось пепельно-серым. Невольно я подумал, что бедный Герман из пушкинской «Пиковой дамы» выглядел куда бодрее, чем сейчас мой несчастный визави.

Внезапно граф встрепенулся, словно очнувшись от столбняка, и выкрикнул срывающимся голосом:

— Князь! Вы должны дать мне шанс отыграться!

Тишина в гостиной сделалась звонкой, как натянутая струна. Я медленно поднялся из-за стола, одёрнул черкеску и, глядя на графа сверху вниз, произнёс холодно, чеканя каждое слово:

— Во-первых, граф, я вам ничего не должен. А во-вторых, позвольте усомниться в вашей платёжеспособности.

Я выдержал паузу, давая словам упасть в эту звонкую тишину, и добавил:

— По крайней мере, до полудня завтрашнего дня.

Когда отчаяние на лице графа Гурьева достигло своего апогея, в тишине гостиной отчётливо прозвучал голос князя Вяземского:

— Князь, вы должны дать графу шанс отыграться. Я буду отвечать за него ста пятьюдесятью тысячами.

В голове у меня мгновенно пронеслось: «Значит, подстава. И кто же подставил? Сам князь Вяземский? Интересно, чьих это рук дело… Надо будет непременно раскрутить эту ниточку. За ним явно кто-то стоит».

Я поднял глаза на Вяземского, который стоял, выпрямившись, с видом человека, привыкшего, что его слово — закон.

— Князь, — произнёс я спокойно, глядя на него, — вы хорошо подумали над своим решением?

— Да, князь, решение обдумано, — ответил он твёрдо. — Надеюсь, в моей платёжеспособности вы не сомневаетесь?

Я обвёл взглядом притихших гостей. Десятки глаз были устремлены на нас. Кто-то замер с бокалом на полпути ко рту, кто-то приоткрыл рот в изумлении.

— Слово сказано, — кивнул я. — Господа, вы свидетели. — Я вновь повернулся к Вяземскому. — Играем на моих условиях. Играем с вами, князь. Ставка — двести тысяч. Согласны?

— Согласен, — ответил Вяземский, не колеблясь ни секунды.

— Прошу к столу.

Мы вновь уселись напротив друг друга. Вяземский, в отличие от Гурьева, держался уверенно, даже торжествующе.

— Колоду мне, — твёрдо сказал он, протягивая руку.

Я молча кивнул, соглашаясь. Князь взял новую колоду, сломал печать и принялся тасовать карты с той небрежной ловкостью, что выдаёт завсегдатая карточных баталий.

Гостиная вновь замерла в напряжении. Я видел, как некоторые гости вытирают платками вспотевшие лица, лбы, затылки. Такой игры, с такими ставками, в этом доме, похоже, ещё не видывали. Воздух, казалось, накалился от напряжения.

— Ваш выбор? — осведомился Вяземский, положив колоду на стол.

— Красное, — ответил я.

Князь перевернул верхнюю карту. Десятка пик. Чёрная.

— Вы понтёр, — сдерживая довольную улыбку, произнёс Вяземский. — Ставка остаётся двести тысяч? — В голосе его послышалась насмешка. Создалось впечатление, что он уже обрёл веру в свою победу.

Я почувствовал знакомое состояние — тот леденящий холод, что всегда приходил ко мне в минуты высшего риска. Никаких сомнений, никаких страхов. Полное, абсолютное спокойствие.

— Триста тысяч! — усмехнулся я, глядя Вяземскому прямо в глаза. — Или вам слабо, Пётр Андреевич? Глядишь, и граф отыграется, и вы в наваре останетесь.

Вокруг стола воцарилась мёртвая тишина. Присутствующие не просто замерли — они словно окаменели от чудовищной суммы, сорвавшейся с моих губ.

Вяземский побледнел, но глаз не опустил. Он понял — я принимаю его вызов и поднимаю ставки до небес.

— Я понтёр. Моя ставка… ваш выбор.

Вяземский выдержал мой взгляд. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь глаза на мгновение потемнели.

— Принимаю ставку. — Он положил руку на колоду. — Ваша карта?

— Дама червей.

Вяземский медленно, с подчёркнутой твёрдостью, стал выкладывать карты налево — понтёру.

Первая… вторая… третья…

Дама червей легла на левую сторону.

Вяземский замер, не веря своим глазам. Рука его так и осталась висеть над столом, пальцы разжались, и колода с глухим стуком упала на сукно.

— Чёрт меня побери… — выдохнул он побелевшими губами. — Этого не может быть.

— Партия окончена, — произнёс я, поднимаясь из-за стола. Голос мой звучал ровно, будто речь шла о пустяке. — Благодарю вас за игру, князь. В проигрыше вините только себя — я предупреждал вас. А теперь прошу прощения, вынужден откланяться.

Я уже сделал шаг от стола, оставляя за спиной остолбеневших графа и князя, как вдруг услышал торопливые шаги и прерывистый голос:

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, умоляю вас!

Я обернулся. Тот самый субтильный юноша, которого я видел беседующим с Артуром Захаровым, стоял передо мной, тяжело дыша. Глаза его — большие, тёмные, с лихорадочным блеском — смотрели на меня с такой отчаянной мольбой, что я невольно замедлил шаг. Щенячий взгляд, полный надежды и страха.

— Умоляю вас, дайте мне шанс сыграть с вами, всего одну игру! — выпалил он, сжимая руки перед грудью.

Я сразу догадался, о чём он толковал с Захаровым. Карточный долг. Старая, как мир, история.

— Нет, юноша с потухшим взором, — покачал я головой. — К чему вам множить свои долги? Представьтесь для начала.

Он сглотнул, поправил неловко сбившийся галстук.

— Простите, ваше сиятельство… Граф Лев Толстой.

Я вскинул бровь.

— Это который Толстой? Ясная Поляна — ваше имение?

— Да, ваше сиятельство, — потупился он, и краска стыда залила его бледные щёки.

— Так… — Я окинул его внимательным взглядом. — Кому и сколько вы проиграли, граф Толстой?

— Господину Захарову… — Голос его дрогнул. — Десять тысяч рублей.

— И, если я правильно понимаю, погасить долг вы не в состоянии?

— Нет, ваше сиятельство, — выдохнул он едва слышно. — Все сроки прошли, а деньги я смогу собрать только через месяц.

Я перевёл взгляд и встретился глазами с Артуром Захаровым, который стоял поодаль, напряжённо наблюдая за нами. Коротким жестом я подозвал его.

— Господин Захаров?

— Да, ваше сиятельство, — отозвался тот, приближаясь с видимой неохотой.

— Сколько вам должен граф?

— Десять тысяч, — сухо ответил Артур.

Я перевёл взгляд с одного на другого. Завтрашний полдень уже обещал быть занятным.

— Завтра оба явитесь ко мне, в полдень, — произнёс я тоном, не терпящим возражений. — Перепишем долг графа на меня. Получите свои десять тысяч сполна.

Артур на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки.

— Непременно будем, ваше сиятельство, — поклонился он с подобающей почтительностью.

Я кивнул и, не оглядываясь, направился к выходу, оставляя за спиной гул изумлённых голосов и, кажется, судьбу одного будущего великого писателя, который пока ещё не ведал, кем станет.