Шайтан Иван. Книга 11

Глава 16

Вечером в моем доме — вернее, в доме графа Васильева — собрался совет. Помимо нас с графом присутствовал Валерий Ильич Седов.

Я подробно изложил свой разговор с Бисмарком, попросил графа и Седова провести первичный, краткий анализ складывающейся ситуации: выделить положительные и отрицательные стороны.

Немного подумав, слово взял Седов.

— В настоящий момент в Австрии фактически безраздельно правит министр иностранных дел, канцлер князь Клеменс Меттерних. Это консерватор крайнего толка, оказавший огромное влияние на формирование европейской политики после наполеоновских войн. Он организатор Венского конгресса, ярый враг любых революционных и национальных движений. Кроме того, он непримиримый противник Пруссии в борьбе за доминирование над германскими государствами. В свое время Александр Первый был горячим поклонником его идей о незыблемости имперского устройства.

— Да, я бы сказал, даже чересчур восторженным почитателем. — Добавил граф Васильев. — Под влияние его идей попали не только император Александр, но и значительная часть нашего дипломатического корпуса. Однако таланта у него не отнять. Чего только стоит тот факт, что он сумел убедить европейские державы не препятствовать османам в подавлении греческого восстания, сыграв на их страхе перед восстаниями славян на Балканах. Меттерних — искусный дипломат, имеет обширные связи практически во всех европейских государствах. Естественно, даже разговоры о нашем сближении с Пруссией вызовут крайне негативную реакцию со стороны Австрии, и не только её. Франция будет всячески препятствовать этому.

— Про Англию и говорить не стоит, — задумчиво подытожил я. — Ну и какие преференции получим мы, сблизившись с Пруссией?

— Думаю, Пруссия — более надёжная сторона. По многим вопросам у нас схожие взгляды на европейскую политику, ну и самое важное — серьёзный противовес Австрии. К тому же, как показывает практика, Австрия способна легко предать ради собственной выгоды. Сейчас, кстати, австрийский посол активно склоняет Горчакова активизировать наши действия против осман: помочь им в Валахии в случае возникновения конфликта с турками.

— То есть в очередной раз заключить с ними союз? — заключил я. — И как Горчаков отреагировал на усилия австрийцев?

— Пока ничего определённого, но сведения доведены до императора.

— Государь ждёт доклад аналитического центра. Валерий Ильич, вы подготовили справки по Австрии и Пруссии?

— Так точно, Пётр Алексеевич. Но прогнозы, признаться, сомнительны: слишком мало данных по экономике Прусского королевства.

— Благодарю. Дмитрий Борисович, а что наш Горчаков?

— Сложно сказать. Назначение застало его врасплох, но он быстро вошёл в дела. Утвердил Штокса послом в Константинополь, Гришина — консулом в Александрию. Те уже, полагаю, на местах. А главное — по его инициативе в Иностранной коллегии полная ревизия. Такой переполох поднял в нашем тихом болотце!

Инициатива проверки была моя. Я убедил Бенкендорфа, а тот — государя: при смене министра, мол, сам бог велел подвести итог его беспорочной службы. Куликов со своими орлами тихо вошли в финансовый отдел — и сразу столько интересного накопали… Непосредственно дипломатической службы, понятно, не касались.

— Начальник финансового отдела, кстати, внезапно занемог и не кажет носу на службу, — хмыкнул граф Васильев.

— Дмитрий Борисович, а ваш отчёт по восточному отделу нас не удивит?

— Помилуйте, ваше сиятельство! — граф изобразил обиду. — При мне отчётность велась образцовая. Все нарушения — в письменном виде, в двух экземплярах. Как вы нас учили, Пётр Алексеевич: без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек. Валерий Ильич, вы только вдумайтесь! Какая ёмкость мысли! — он от души рассмеялся.

— Полностью с вами согласен, Дмитрий Борисович, — улыбнулся Седов.

— Да, Пётр Алексеевич, имел беседу с Горчаковым. Александр Михайлович узнав о моём прошении об отставке просил повременить и поработать некоторое время.

— Думаю надо пойти ему навстречу, Борис Дмитриевич. Валерий Ильич, надеюсь работа в центре не обременяет вас?

— Нет, ваше сиятельство, нисколько.

— Замечательно. Пока оставляем всё в прежнем виде.

Зимний дворец. Кабинет императора Николая I.

Раннее утро. Император Николай Павлович сидел за массивным столом. Перед ним стоял, источая медовую учтивость, австрийский посол Карл фон Фикельмонт. Чуть поодаль, застыли цесаревич Александр, шеф жандармов Бенкендорф и министр иностранных дел Горчаков. Они присутствуют здесь как молчаливые свидетели и их внимание было приковано к разговору.

Фикельмонт заканчил свою пространную речь. Из его витиеватых фраз следовало главное: император Фердинанд, ссылаясь на договор, подписанный в Мюнхенгреце в 1833 году, взывает к России о помощи. Революционный призрак вновь бродит по лоскутной империи Габсбургов.

Николай слушал молча. «Видно, дела в Австрии и впрямь дрянь, — мелькнуло в его голове, — если бедняга Фердинанд так суетится. Интересно, что там намудрил наш „дорогой друг“ Меттерних? Наверняка опять мерещится заговор в каждой тени».

Когда посол умолк, император заговорил. В его голосе звучала подчёркнутая любезность, за которой угадывалась холодное спокойствие.

— Надеюсь, здоровье его величества императора Фердинанда в полном порядке? Я наслышан о его… скажем так, ангельском терпении и редкой душевной мягкости.

Фикельмонт, уловив скрытый намёк, осторожно склонил голову:

— О да, Ваше Величество. Государь пребывает в здравии, но… бремя забот тяготит его. Именно эти заботы и тревога о будущем спокойствии вверенных ему народов привели меня к вашему величеству.

Николай пристально, в упор, посмотрел на посла. Взгляд его стал тяжелее, холоднее.

— Тревога о спокойствии? В Австрии, где порядок наведён столь твёрдой, столь… решительной рукой князя Меттерниха? Вы говорите загадками, граф.

Фикельмонт тяжело вздохнул, признавая всю пикантность ситуации.

— Увы, государь. Тени сгущаются даже там, где, казалось бы, царит незыблемый порядок. Князь Меттерних, верный страж трона, делает всё возможное. Но брожение умов проникает повсюду. Дух революции, та самая гидра, о которой мы говорили ещё в Теплице, поднимает голову не только в Париже или Брюсселе. Она шепчет свои лживые речи ремесленникам в Вене, смущает студентов в Праге и, что всего горше, находит отклик у дворян в Пеште и Милане. Князь Меттерних видит опасность, но…

Николай резко поднялся, жестом оборвав посла, и подошёл к огромной карте Европы, занимающей половину стены. Он провёл пальцем по границам Австрийской империи.

— Но его хвалёной полиции и бесконечных конгрессов, выходит, недостаточно? — бросил он через плечо. — Я всегда говорил: либерализм — это болезнь, и лечить её нужно железом и кровью. И всё же я удивлён. Князь Меттерних всегда казался мне человеком, который видит врага на версту и душит его в зародыше. В чём же дело? Неужели его система, построенная на хитросплетениях и тонких интригах, даёт трещину перед лицом грубого, топорного бунта?

Посол смутился от такой прямоты, но сохранил достоинство.

— Князь Меттерних действует с величайшей осмотрительностью, как того требуют обстоятельства. Но ноша становится непомерной. Наш добрый император Фердинанд, движимый христианским милосердием, быть может, не столь твёрд, как требует наш суровый век. Он более склонен прощать, чем карать. И в этой ситуации… Вена обращает взоры к Петербургу. Император Фердинанд, памятуя о братских узах Священного союза, вверяет себя Вашей дружбе и мудрости. Он просит совета и поддержки.

Николай медленно повернулся от карты. На его губах играла едва заметная усмешка — смесь превосходства и раздражения.

— Передайте императору Фердинанду: я всегда помню о долге монарха перед Богом и престолом. Я готов поддержать его, ибо падение любого трона в Европе ослабляет все прочие. — Он сделал паузу. — Но передайте также и князю Меттерниху: с революцией не договариваются. Её не задабривают обещаниями. Её давят. Сразу. Как только она смеет поднять голову. Если позволить черни думать, что она может диктовать свою волю, Вена падёт быстрее, чем он напишет очередную изящную декларацию.

Фикельмонт, почувствовав в этих словах не только угрозу врагам, но и поддержку, встрепенулся:

— Ваше Величество, ваши слова — бальзам на сердце моего государя. Князь Меттерних именно этого и опасается: что мягкость императора может быть превратно истолкована. Не будет ли Россия столь великодушна, чтобы своим авторитетом…

— Авторитетом? — резко перебил Николай, и в его голосе зазвенел сдерживаемый гнев. — У меня есть армия, граф. И она, слава Богу, лучшая в мире. Если дело дойдёт до открытого мятежа, если вашему императору потребуются не советы, а штыки, чтобы удержать корону на голове — пусть только позовёт. Я пришлю ему сто тысяч верных солдат. Я не позволю, чтобы эту гидру, которую мы загнали в клетку в 1815-м, выпустили на волю из-за чьей-то нерешительности.

Посол низко склонился в поклоне.

— Великодушие Вашего Величества не знает границ. Вена этого не забудет.

Николай усмехнулся, возвращаясь к столу. Он взял в руки бронзовое пресс-папье в виде орла, повертел его и бросил будто невзначай:

— Надеюсь, Вена запомнит это и в следующий раз, когда соберётся строить козни против нас на Балканах.

Фикельмонт замер, не зная, как реагировать на столь откровенный выпад.

— Шучу, граф, шучу. — Император махнул рукой, но глаза его оставались холодны. — Ступайте. Передайте императору Фердинанду: пусть правит сам, а не подписывает бумажки, которые подсовывает ему канцлер. А князю Меттерниху скажите, что бумажные заборы от пожара не спасают. Нужна стена из стали. И русская сталь всегда готова прийти на помощь истинным монархам. Прощайте.

Посол с поклоном попятился к двери и исчез. Николай Павлович проводил его взглядом, полным холодного презрения. Как только дверь закрылась, он повернулся к присутствующим.

— Ну что, господа? Слышали? — голос его зазвучал громко, уже без дипломатических полутонов. — Этот старый лис Меттерних прощупывает нас. Фердинанд слаб и болен, Австрия трещит по всем швам, а они всё норовят играть первую скрипку в европейском концерте! Пока им нужен наш штык, они будут рассыпаться в любезностях. Но помяните моё слово, Александр Михайлович, — обратился он к Горчакову, — как только опасность минует, они же первые нас и предадут. Таковы Габсбурги. Их политика — вечная благодарность только до того момента, пока это им выгодно. Однако пока… — Николай сжал руку в кулак и опустил его на стол, — пока мы хозяева положения. И Вена должна усвоить: без нашей воли в Европе не устоит ни один трон.

Цесаревич Александр задумчиво смотрел на отца, Бенкендорф одобрительно кивнул, а Горчаков, склонив голову, прятал понимающую улыбку: урок Вене был преподан, но цена этому уроку ещё объявится.