Пекарня маленьких чудес (СИ)

Глава 6. Благодарность вместо горя

Лина проснулась до рассвета от собственного беспокойства. Лежала в темноте, слушая шум моря, и думала о Торвальде. Вдруг пирог не поможет? Что если она только усугубит его боль? Что если придется печь кекс забвения, стирающий память о сыне?

Она встала, умылась холодной водой, оделась. Спустилась в пекарню. Пирог лежал на столе, завернутый в чистое полотенце. Красивый, ароматный, но сработает ли его магия?

Стук в дверь. Лина вздрогнула, посмотрела на часы — половина шестого. Открыла.

Эйдан стоял на пороге в теплой куртке, с термосом в руках. Волосы чуть растрепаны утренним ветром, на щеках румянец от холода.

— Доброе утро, — сказал он. — Принес кофе. Подумал, вам понадобится.

Лина почувствовала, как что-то теплое разливается в груди:

— Спасибо. Заходите.

Они сели за стол, разлили кофе по кружкам. Пили молча, согреваясь. За окном небо медленно светлело — из черного становилось серым, потом жемчужным.

— Волнуетесь? — спросил Эйдан.

— Очень. А если не поможет?

— Тогда не поможет. — Мужчина посмотрел на нее спокойно. — Но вы сделали все, что могли. Вложили в пирог намерение, следовали рецепту. Остальное — не в вашей власти.

— Марта справлялась лучше, наверное.

— Марта была человеком. Ошибалась, как все. — Эйдан допил кофе. — Она рассказывала мне однажды, что первые годы боялась каждый раз, когда кто-то приходил за помощью. Боялась не справиться, подвести. Но потом поняла — магия не в контроле. Она в доверии.

— Доверии к чему?

— К тесту. К рецептам. К себе. — Он встал, протянул ей руку. — Пора. Торвальд выходит в море в шесть.

Лина взяла пирог, и они вышли в предрассветную прохладу.

Дом Торвальда стоял на самом краю города, у старого причала — покосившаяся деревянная хижина с облупившейся краской и заколоченным окном. Во дворе валялись сети, поплавки, ржавые якоря. Пахло рыбой, смолой и запустением.

Свет горел в единственном окне. Торвальд был дома.

Лина постучала. Долго никто не открывал. Потом дверь распахнулась — на пороге стоял рыбак, уже одетый для выхода в море, с мрачным лицом.

— Вы, — сказал он. Посмотрел на Эйдана. — И ты тоже.

— Я принесла пирог, — Лина протянула сверток. — Как и обещала.

Торвальд смотрел на сверток, не беря его. Челюсти сжаты, в глазах страх и надежда одновременно.

— А если не сработает?

— Тогда я испеку другое. Как договаривались.

Рыбак с тяжелым вздохом взял пирог. Развернул полотенце, посмотрел. Пирог был красивым даже в тусклом свете рассвета — золотистая решетка теста, карамелизованные яблоки, аромат корицы.

— Заходите, — буркнул Торвальд и отступил.

Внутри было скудно, почти пусто. Стол, две табуретки, старая печь, койка в углу. Никаких украшений, никаких фотографий. Будто человек намеренно стер из дома все, что могло напомнить о прошлом.

Торвальд положил пирог на стол, достал нож. Отрезал кусок — большой, неровный. Сел, глядя на него.

— Как его есть? Просто... есть?

— Медленно, — тихо сказала Лина. — Вспоминая хорошее. Не боль, не шторм. Вспоминайте то, за что благодарны. Что он был. Что вы любили его. Что он любил вас.

Торвальд кивнул. Взял вилку, отломил кусочек, положил в рот.

Жевал долго, медленно. Глаза закрыты. Лина и Эйдан стояли рядом, не шевелясь, боясь нарушить момент.

Прошла минута. Две. Торвальд продолжал есть, молча, сосредоточенно. Слезы текли по его лицу — тихие, без рыданий. Просто текли, как дождь.

Он доел кусок. Открыл глаза. Посмотрел на свои руки — мозолистые, покрытые шрамами от сетей и крючков.

— Помню, — прошептал он. — Помню, как он смеялся, когда поймал первую рыбу. Ему было шесть. Такой гордый был, показывал всем. Говорил: "Папа, смотри, я настоящий рыбак!"

Он улыбнулся — кривая, болезненная улыбка, но настоящая.

— Помню, как он пел. Фальшиво, ужасно, но так громко. В лодке пел, когда мы в море уходили. Говорил, что песни отпугивают шторм.

Торвальд вытер лицо ладонью, оставив мокрые следы.

— Помню последний раз, как обнял его. Перед тем штормом. Он был выше меня уже, крепкий. Сказал: "Не волнуйся, пап, я с тобой. Вместе справимся".

Голос его сломался. Он закрыл лицо руками, плечи затряслись. Но это был другой плач — не отчаянный, не разрушающий. Освобождающий.

Эйдан подошел, положил руку на плечо друга. Стоял молча, просто присутствуя.

Торвальд плакал долго. Потом поднял голову, посмотрел на Лину. Глаза красные, но... живые. Впервые за все время живые.

— Он был хорошим мальчиком, — сказал он тихо. — Добрым. Смелым. Я... я так гордился им.

— Знаю, — ответила Лина. — И он знал это. Наверняка знал.

— Думаешь?

— Уверена.

Торвальд кивнул. Отрезал еще кусок пирога, съел медленно. Потом еще один. С каждым куском лицо его становилось мягче, плечи опускались, будто с них снимали тяжесть.

Когда он доел половину пирога, отложил вилку.

— Странно, — сказал он. — Боль все еще есть. Но она... не душит больше. Не рвет изнутри. Просто есть. Как шрам. Болит, но можно жить.

— Это и есть примирение с потерей, — тихо сказала Лина. — Не забыть, а научиться жить с памятью. Не позволять ей разрушать вас.

Торвальд посмотрел на нее долго. Потом кивнул:

— Спасибо. Не знаю, как ты это сделала, но... спасибо.

Он встал, подошел к окну. Посмотрел на море — серое, спокойное в предрассветном свете.

— Пойду в море, — сказал рыбак. — Первый раз за пять лет иду не потому, что надо. А потому, что хочу. Алекс любил море. Он бы не хотел, чтобы я его ненавидел.

Эйдан обнял друга — коротко, крепко.

— Заходи вечером. Поужинаем вместе.

— Зайду.

Они вышли, оставив Торвальда собираться в море. Лина шла молча, чувствуя странную легкость и усталость одновременно. Магия сработала. Она помогла.

— Вы были правы, — сказал Эйдан, когда они отошли от дома. — Не давать ему легкий путь. Марта поступила бы так же.

— Я просто... не могла забрать у него сына. Даже память о сыне. Это было бы неправильно.

Эйдан остановился, повернулся к ней. Посмотрел внимательно, серьезно:

— У вас доброе сердце, Лина Берг. И сильное. Не каждый смог бы сделать то, что вы сделали.

Лина почувствовала, как краснеют щеки. От его взгляда, от слов, от близости.

— Я просто пекла пирог.

— Нет, — тихо сказал он. — Вы дали человеку разрешение жить. Это больше, чем пирог.

Они стояли на пустой улице, в свете разгорающегося рассвета, и смотрели друг на друга. Эйдан первый отвел взгляд:

— Пойдемте. Провожу вас до пекарни.

Они шли молча, плечом к плечу. Солнце взошло над морем, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки. Город просыпался — открывались магазины, люди выходили на улицы.

У дверей пекарни Эйдан остановился:

— Я приду днем, продолжу с печью. Еще дня два работы.

— Хорошо. И спасибо, что пошли со мной.

— Всегда пожалуйста.

Он ушел, а Лина вошла в пекарню, подошла к столу, достала тетрадь с рецептами. Открыла наугад. "Булочки храбрости с кардамоном". Прочитала описание: "Для тех, кто боится сделать шаг. Для тех, кто потерял веру в себя".

Лина улыбнулась. Может, испечь такие для себя? Она ведь тоже боялась — нового места, новой жизни, новых чувств, которые начинали прорастать к молчаливому плотнику с добрыми глазами.

Но сегодня она помогла Торвальду. Сегодня магия сработала. Сегодня она почувствовала себя нужной. На своем месте.

Может, она и правда создана для этого места.

Лина засучила рукава, достала муку.

Новый день. Новая выпечка. Новая история.

За окном солнце поднималось над Солти Коастом, обещая тепло и свет.

Под вечер, когда Эйдан работал над печью, а Лина месила тесто для завтрашних булочек, дверь открылась.

Торвальд. Чистый, бритый, в свежей рубашке. В руках — связка свежей рыбы, завернутая в газету.

— Улов сегодняшний, — сказал он, протягивая Лине. — Лучший за годы. Спасибо тебе. За пирог. За то, что не дала мне забыть сына.

Лина взяла рыбу, чувствуя, как глаза наполняются слезами:

— Это вам спасибо. За доверие.

Торвальд кивнул. Посмотрел на Эйдана:

— Ты сегодня приглашал на ужин. Приглашение еще в силе?

— Конечно.

— Тогда могу я пригласить еще одного человека? — Он посмотрел на Лину. — Будет честно, если пекарь, вернувшая мне жизнь, разделит со мной первый нормальный ужин за пять лет.

Лина посмотрела на Эйдана. Он улыбался — редкая, теплая улыбка.

— Я с радостью, — сказала она. — С меня десерт.

— Договорились, — Торвальд улыбнулся в ответ. Улыбка старая, немного ржавая от неиспользования, но настоящая.

Когда он ушел, Эйдан подошел к Лине:

— Видите? Вы меняете этот город. По одному человеку за раз.

Лина смотрела на связку рыбы в руках, потом на Эйдана. И впервые за долгое время чувствовала, что делает что-то по-настоящему важное.

Не для карьеры, не для денег, не для чужого одобрения.

А просто потому, что это правильно.

И это было лучшее чувство в мире.