Пекарня маленьких чудес (СИ)

Глава 14. Рождественское чудо

Декабрь превратил Солти Коаст в сказку. Разноцветные гирлянды протянулись через главную улицу, на площади появилась большая ель, украшенная игрушками, которые делали школьники своими руками. Магазины светились теплыми огнями, в воздухе пахло хвоей, корицей и мандаринами.

Лина украсила пекарню венками из еловых веток, красными лентами, свечами на подоконниках. Эйдан принес небольшую елку и поставил в углу зала.

— Она из моего сада, — объяснил он. — Росла слишком близко к дому, все равно нужно было спилить. Решил, что лучше она проведет Рождество здесь.

Они украшали ее вместе вечером, после закрытия. Эйдан вырезал из дерева маленькие игрушки — звездочки, сердечки, птичек. Лина испекла пряники в форме домиков, снеговиков, оленей, повесила их на ленточках.

— Красиво, — сказал Эйдан, обнимая ее сзади, когда они любовались результатом. — Как в детстве.

— У тебя было хорошее Рождество в детстве?

— До смерти мамы — да. Потом... потом стало грустно. Отец пил, я старался делать вид, что все нормально. — Он поцеловал ее в висок. — Но это в прошлом. Теперь у меня будет другое Рождество. С тобой.

Лина повернулась в его объятиях, обняла:

— А у меня с тобой.

За несколько дней до Рождества в пекарню зашла молодая женщина с девочкой лет семи. Женщина выглядела измученной, с темными кругами под глазами. Девочка держалась за ее руку, молчаливая, с грустными глазами.

— Добрый день, — сказала женщина. — Вы Лина? Клара говорила, что вы... помогаете людям.

— Заходите, пожалуйста. — Лина провела их к столу. — Я Лина. А вы?

— Кэтрин Уэллс. А это моя дочь Софи. — Она погладила девочку по голове. — Мы переехали в Солти Коаст три месяца назад. После развода.

— Понимаю. Чем могу помочь?

Кэтрин посмотрела на дочь, потом снова на Лину:

— Софи... она перестала говорить. Совсем. Уже три месяца молчит. Врачи говорят — психологическая травма. Ее отец... он ушел от нас. Внезапно. Собрал вещи и исчез. Даже не попрощался с дочерью. Софи думала, что это из-за нее. Что она сделала что-то не так, и папа ушел. Я пыталась объяснить, что это не так, что взрослые иногда расстаются, но это не вина детей. Но она... она просто замолчала. И с того дня ни слова.

Лина посмотрела на девочку. Софи сидела, опустив голову, теребя край свитера. Маленькая, хрупкая, несущая на своих плечах груз вины.

— Софи, — тихо сказала Лина, присаживаясь рядом. — Хочешь печенья?

Девочка подняла глаза — серые, огромные, полные боли. Кивнула едва заметно.

Лина принесла печенье — обычное, сахарное, с посыпкой. Софи взяла, откусила маленький кусочек.

— Вкусно? — спросила Лина.

Кивок.

— Знаешь, я иногда тоже не хочу говорить. Когда мне грустно или страшно. Молчать легче, правда?

Еще кивок. Но в глазах девочки мелькнуло что-то — понимание, благодарность.

Кэтрин вытерла слезу:

— Психологи говорят — нужно время, не давить. Но скоро Рождество, и я так хочу услышать ее голос. Хочу, чтобы моя девочка снова была счастливой. Чтобы поняла — это не ее вина. Совсем не ее.

Лина думала. Взяла тетрадь, вспоминая рецепты в уме. Был там один... да.

"Медовые колокольчики

Для тех, кто потерял способность говорить — от страха, от боли, от шока, от чувства вины.

Основа: имбирное тесто (теплое, пряное), мед, масло.

Особое: корица (смелость), мускатный орех (исцеление), ваниль (сладость жизни), цедра апельсина (радость).

Формировать в виде колокольчиков — символ звука, голоса.

Украшать белой глазурью — символ чистоты, освобождения от вины.

Идеально испечь ночью накануне рождества, когда в мире тихо и слышны только молитвы.

Давать детям и взрослым для убеждения, что их голос имеет право звучать."

— У меня есть рецепт, — сказала Лина. — Особое рождественское печенье — медовые колокольчики. Не обещаю чуда, но... может помочь. Софи будет нужно есть его каждый день.

Кэтрин схватила ее руку:

— Спасибо огромное!

— Но пока не за что.

— Спасибо уже за то, что хотя бы пробуете.

Ивонна и Торвальд встречались теперь регулярно. Каждую субботу пили чай в кафе "У Томаса", обсуждали книги. Иногда гуляли вдоль берега. Разговаривали обо всем — о жизни, о потерях, о море, о литературе.

Постепенно между ними росло что-то большее, чем дружба. Торвальд ловил себя на том, что думает о ней между встречами. Что ждет субботы. Что улыбается, когда она смеется над какой-то фразой из книги.

Ивонна тоже чувствовала. Сердце билось чаще, когда она видела его. Она стала больше внимания уделять тому, как выглядит, особенно по субботам. Надевала красивое платье, распускала волосы.

Однажды, незадолго до Рождества, когда они сидели в кафе, Торвальд произнес:

— Ивонна, я хотел спросить... вы празднуете Рождество с кем-нибудь?

— Обычно одна. Родителей нет, семьи нет. Обычно просто читаю, пью чай.

— Это... звучит грустно.

Она пожала плечами:

— Привыкла.

Торвальд помолчал, собираясь с духом:

— Может, в этом году вы не будете одна? Я... я хотел бы пригласить вас на ужин. Ко мне. На Рождество.

Ивонна подняла глаза, и в них читалось удивление:

— Правда?

— Правда. Я тоже обычно один. Но думаю, вдвоем будет... лучше. — Он улыбнулся застенчиво. — Я не умею готовить изысканно, но рыбу приготовить могу. И Лина обещала испечь пирог.

Женщина просияла:

— Я бы с радостью. Спасибо.

Они смотрели друг на друга так, как будто между ними уже существовало нечто большее, чем просто дружба.

Лина пекла медовые колокольчики для Софи в ночь с 23 на 24 декабря. Эйдан тоже не спал, помогал — раскатывал тесто, вырезал колокольчики формочками.

— Думаешь, поможет? — спросил он.

— Надеюсь. Девочка так винит себя. Думает, что папа ушел из-за нее. Нужно что-то, что освободит ее от этой вины. Вернет ей голос — не физически, он никуда не делся. Но внутри, в душе.

Печенье получилось великолепным — золотистые колокольчики с белой глазурью, пахнущие корицей и имбирем. Лина упаковала их в коробку, украсила красной лентой.

Утром 24 декабря она отнесла коробку Кэтрин.

— По несколько штук каждый день, — сказала она. — И говорите с ней. Даже если она не отвечает. Рассказывайте истории, читайте вслух, пойте. Пусть она слышит голоса, ощущает жизнь, любовь.

Кэтрин обняла ее:

— Спасибо. С Рождеством.

— С Рождеством.

Вечером 24 декабря Лина и Эйдан собирались к нему. Он пригласил на ужин — сказал, что приготовит что-то особенное. Лина испекла яблочный пирог.

Дом Эйдана был освещен свечами и гирляндами. Пахло жареным мясом, травами, хвоей. Елка в углу светилась огоньками.

— Замечательно, — выдохнула она.

— Старался. — Эйдан поцеловал ее. — Для тебя.

Они ужинали не спеша — запеченная утка, овощи, хлеб. Говорили о прошедшем годе, о том, как изменились их жизни.

— Год назад, — сказал Эйдан, — я встречал Рождество один, в пустом доме, думая, что так будет всегда. А теперь ты здесь. И я... я счастлив. По-настоящему.

— Я тоже. — Лина взяла его за руку. — Несколько месяцев назад я была одна, потерянная, не знала, куда идти. А теперь у меня есть дом, свое дело, любовь. Все, о чем мечтала, даже не зная, что мечтаю.

После ужина Эйдан достал коробку, завернутую в простую бумагу:

— Для тебя. Сделал сам.

Лина открыла. Внутри была деревянная шкатулка — небольшая, с резной крышкой. На крышке был вырезан узор — колосья пшеницы, переплетенные с розмарином.

— Для твоих рецептов, — объяснил Эйдан. — Или для чего захочешь. Марта рисовала такой узор на своих тетрадях. Подумал, тебе понравится.

Лина провела пальцами по резьбе — тонкой, изящной, сделанной с любовью.

— Это прекрасно. Спасибо. — Она достала свой подарок. — Я тоже кое-что приготовила.

Она протянула ему сверток. Эйдан развернул — внутри был шарф, связанный вручную, теплый, мягкий, серый, как его глаза.

— Я не умею вязать, — призналась Лина. — Ева научила. Получилось кривовато, но...

— Он идеален, — перебил Эйдан, наматывая шарф на шею. — Теплый. Как ты.

Они целовались у елки, под мерцающими огнями. Тут в дверь постучали. Эйдан открыл — на пороге стояли Торвальд и Ивонна, румяные от мороза, держащиеся за руки.

— Прости, что без предупреждения, — сказал рыбак. — Мы гуляли, увидели свет. Подумали, зайдем поздравить.

— Заходите! — Эйдан распахнул дверь шире. — Как раз собирались резать пирог.

Они сидели вчетвером за столом, пили глинтвейн, ели пирог, разговаривали, смеялись. Ивонна рассказывала смешные историю из школы, Торвальд — о том, как поймал огромную рыбу и она выскользнула в последний момент. Эйдан показывал Торвальду новую резную дверь, которую недавно делал. Лина и Ивонна обсуждали книги.

— Знаете, — произнесла раскрасневшаяся от вина Ивонна, — совсем недавно я думала, что моя жизнь кончена. Потом появилась надежда, которая быстро угасла. Тогда решила, что отныне я всегда буду одна. А сейчас... — Она посмотрела на Торвальда, покраснела. — Сегодня я снова верю, что все может быть хорошо.

Торвальд взял ее руку:

— Я тоже. Я думал, что после Алекса не смогу снова жить. А потом Лина испекла пирог, и я понял — можно отпустить и продолжить. И теперь... — Он улыбнулся. — Теперь у меня есть ты. И книги, которые ты посоветовала.

Все засмеялись.

— За новые начала, — сказал Эйдан, поднимая бокал. — За тех, кто рядом. За любовь, которая приходит, когда не ждешь.

— За маленькие чудеса, — добавила Лина.

Они радостно отсалютовали бокалами, в то мгновение мир был идеален.

Утром 25 декабря Лина услышала стук в дверь. Выйдя, обнаружила Кэтрин с Софи на пороге. Кэтрин плакала, но улыбалась. А Софи держала в руках пустую коробку от печенья.

— Что случилось? — спросила Лина.

— Она заговорила! — выдохнула Кэтрин. — Вчера вечером, после последнего печенья, она посмотрела на елку и сказала: "Красиво". Просто так. Тихо. Но она сказала!

Лина опустилась на колени перед девочкой:

— Правда? Ты снова говоришь?

Софи кивнула, потом тихо, еле слышно:

— Спасибо. За печенье. Оно было вкусное.

Голос — детский, тонкий, немного хриплый от долгого молчания. Но живой. Настоящий.

Лина обняла ее:

— Пожалуйста, солнышко. Я так рада, что помогла.

Кэтрин вытирала слезы:

— Это чудо. Рождественское чудо.

Когда они ушли, Лина стояла у окна, глядя на снег. Чудо. Может, и так. Или просто эта девочка снова почувствовала себя в безопасности. Поняла, что можно говорить, не боясь.

Магия или нет — не важно. Софи снова обрела свой голос. И это было прекрасно.

За окном шел снег, укрывая Солти Коаст белым покрывалом. Город еще спал, сытый и умиротворенный после Рождества.