Пекарня маленьких чудес (СИ)

Глава 5. Когда память ранит

Эйдан пришел на следующее утро с мешком огнеупорной глины и новыми кирпичами. Лина открыла дверь, еще сонная — проснулась рано, не могла заснуть, думала о магии, о пекарне, о том странном ощущении принадлежности, которое появилось за эти несколько дней.

— Доброе утро, — сказал Эйдан. — Разбужу вас работой?

— Нет, я уже не сплю. Заходите.

Он внес материалы, осмотрел печь при дневном свете. Провел рукой по кладке, постучал костяшками пальцев в нескольких местах.

— Хуже, чем думал, — сказал он. — Придется разобрать почти половину. Займет дня три, может четыре.

— Это значит, я не смогу печь?

— Сможете, но осторожно. Я буду работать по частям, чтобы не разрушить всю конструкцию сразу. Просто не топите слишком сильно.

Лина кивнула. Три-четыре дня. Три-четыре дня Эйдан будет здесь, в пекарне, работать рядом с ней.

Почему эта мысль вызывала странное волнение?

Она отошла к столу, начала готовить тесто для хлеба. Обычного, простого — нужно было пополнить запасы. Эйдан достал инструменты, принялся аккуратно разбирать поврежденную часть печи. Работал молча, сосредоточенно.

Какое-то время они находились в тишине, каждый занятый своим делом. Лина месила тесто, слушая размеренные звуки работы — постукивание молотка, скрежет шпателя по кирпичу. Это было странно успокаивающе.

— Вы всегда так рано встаете? — спросил Эйдан, не отрываясь от работы.

— Раньше — нет. Спала до последнего, бежала на работу с кофе в руках. А здесь... здесь как-то естественно просыпаться с рассветом.

— Город меняет ритмы, — сказал он просто. — Здесь живешь по солнцу и приливам, а не по будильнику.

Лина улыбнулась. Точно подмечено.

Дверь пекарни неожиданно распахнулась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке, резиновых сапогах, с лицом, обветренным морем и солнцем. Седые волосы торчали из-под вязаной шапки. Глаза — темные, тяжелые, с глубокими складками усталости вокруг.

Эйдан выпрямился, отложил инструмент:

— Торвальд.

— Эйдан, — коротко кивнул мужчина. Потом перевел взгляд на Лину. — Ты племянница Марты?

— Да. Лина Берг.

Торвальд молчал, разглядывая ее. Потом фыркнул:

— Похожа. Глаза те же — добрые, глупые. Марта тоже всем верила.

Лина не знала, обижаться или благодарить за сравнение. Эйдан бросил на Торвальда предупреждающий взгляд:

— Тор, не начинай.

— Что "не начинай"? Я правду говорю. — Рыбак прошел внутрь, тяжело опустился на стул у стойки. — Клара сказала, что ты печешь. Как Марта. Что умеешь... помогать.

Лина вытерла руки, подошла ближе. Торвальд смотрел в пол, челюсть сжата.

— Не знаю, умею ли, — честно сказала она. — Я только начинаю. Но попробую, если вы скажете, что вам нужно.

— Не знаю, что мне нужно, — глухо ответил он. — Клара сказала, что ты вернула ей воспоминание. Что твой хлеб... — Он запнулся, провел рукой по лицу. — Мне не надо возвращать. Мне надо забыть.

Тишина. Эйдан замер, глядя на друга. Лина присела на стул напротив.

— Что забыть? — тихо спросила она.

Торвальд долго молчал. Потом наконец произнес:

— Сына. Его лицо, его голос, как он смеялся. Все. Хочу забыть все, потому что каждый раз, когда вспоминаю, умираю заново.

Его голос сломался на последних словах. Он сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони.

— Пять лет назад, — тихо сказал Эйдан. — Море. Шторм.

Лина закрыла глаза. Господи.

— Мне очень жаль.

— Не надо жалеть, — резко оборвал Торвальд. — Я не за жалостью пришел. Клара сказала, что у тебя есть рецепты. Для тех, кто хочет забыть. Есть такие?

Лина вспомнила тетради. Листала их вечерами, изучая. И да, там был рецепт. "Кекс забвения — осторожно, стирает болезненные воспоминания". Она запомнила его, потому что в конце Марта написала крупными буквами: "Использовать только в крайнем случае. Забвение — не исцеление".

— Есть, — сказала она медленно. — Но...

— Тогда испеки. Заплачу, сколько скажешь.

— Торвальд, — Эйдан положил руку на плечо друга. — Может, не надо? Марта всегда говорила...

— Марты больше нет! — Торвальд встал резко, стул опрокинулся. — Марты нет, а я все еще здесь, и каждое утро просыпаюсь и вспоминаю, что моего мальчика тоже больше нет. Каждый раз как первый раз. Пять лет, Эйдан. Пять лет я не могу дышать нормально.

Он задыхался, хватая ртом воздух. Эйдан поднялся, обнял друга — крепко, не говоря ни слова. Торвальд уткнулся лбом ему в плечо, плечи затряслись.

Лина стояла, сжимая фартук в руках, чувствуя себя беспомощной. Вот она — настоящая боль. Не та, которую можно залечить булочкой или хлебом. Боль, которая разрывает изнутри.

Когда Торвальд немного успокоился, Эйдан усадил его обратно, подал стакан воды. Сам сел рядом.

— Послушай меня, — сказал он тихо, но твердо. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но забыть Алекса — это не решение. Это будет как убить его второй раз.

— Он уже мертв, — прошептал мужчина.

— Но память о нем живая. И пока ты помнишь, он все еще с тобой. Пусть это и больно.

Торвальд покачал головой:

— Не могу больше. Не могу жить с этой болью. Она съедает меня.

Лина смотрела на него — на сломленного человека, который просто устал бороться. И что-то внутри нее кольнуло, острое и ясное. Понимание.

Она села напротив него, взяла его руки в свои — грубые, мозолистые руки рыбака.

— Торвальд, — сказала она. — Я не могу представить вашу боль. И не буду говорить, что понимаю. Но я знаю одно — забвение не вернет вам жизнь. Оно просто сделает вас пустым.

Он посмотрел на нее — в глазах отчаяние и злость:

— И что ты предлагаешь?

Лина думала. Вспоминала тетради, рецепты. Был там один... да. "Пирог для примирения с утратой". Для тех, кто не может отпустить умерших близких. Не забыть — отпустить. Дать им уйти с миром, а себе — разрешение жить дальше.

— У меня есть другой рецепт, — медленно сказала она. — Не для забвения. Для... примирения с потерей. Он не сотрет воспоминания о сыне. Но, может быть, поможет сделать их не такими разрушительными. Поможет отпустить его с любовью, а не с болью.

Торвальд молчал долго. Челюсть напряжена, в глазах борьба.

— Это не сработает, — наконец сказал он.

— Может, и не сработает, — согласилась Лина. — Но хотя бы не заберет у вас память о том, кем был ваш сын. О том, как он говорил, как смеялся. Разве вы хотите потерять и это?

Тишина. Эйдан смотрел на Лину с чем-то похожим на уважение. Торвальд сжимал и разжимал кулаки.

— Попробуй, — наконец выдавил он. — Но если не поможет, испечешь то, что я просил. Договорились?

Лина колебалась. Потом кивнула:

— Договорились.

Когда Торвальд ушел — тяжело, ссутулившись, будто нес на плечах весь мир — Лина опустилась на стул, закрыла лицо руками.

— Я не знаю, правильно ли я поступила, — прошептала она. — Вдруг не поможет? Вдруг я сделаю только хуже?

Эйдан подошел, присел рядом:

— Вы поступили так, как считали нужным. Это главное.

— Но я не знаю, что делаю! Я вообще не понимаю, как работает эта магия. Просто следую рецептам, как слепой котенок.

— Марта тоже не всегда знала, — тихо сказал Эйдан. — Она рассказывала мне как-то, когда чинил здесь окно. Говорила, что магия выпечки — это не точная наука. Это интуиция, чувство, намерение. Ты вкладываешь в тесто не просто ингредиенты, а желание помочь. И оно либо откликается, либо нет.

— А если не откликнется для Торвальда?

— Тогда испечете кекс забвения, как обещали. Но хотя бы попробуете другой путь сначала. — Он посмотрел на нее внимательно. — Вы были правы. Забыть сына — это не то, что нужно отцу. Он просто еще не понял этого сам.

Лина кивнула. Встала, подошла к полке, достала тетрадь с рецептами пирогов. Открыла нужную страницу.

"Пирог для примирения с утратой

Для тех, кто держит умерших слишком крепко. Для тех, кто не дает ни им уйти, ни себе жить дальше.

Основа: холодное песочное тесто на сливочном масле.

Начинка: яблоки осенних сортов — кислые и горькие вместе, сахар темный (нерафинированный), корица, гвоздика (одна штучка, не больше), цедра лимона.

Печь на закате, когда день отпускает солнце. Думать о том, кого отпускаешь. Не с болью, а с благодарностью. Не "прощай навсегда", а "спасибо, что был".

Разрезать на части — отдать тому, кто должен отпустить потерю. Есть медленно, вспоминая хорошее.

Пирог не стирает память. Он превращает острую боль в светлую грусть. Дает разрешение жить дальше."

Лина перечитала рецепт трижды. Думать о том, кого отпускаешь. Она сама кого-то отпускала? Отца, который умер еще тогда, когда она была маленькой. Себастьяна, наверное. Прежнюю жизнь точно. Иллюзии о том, какой должна быть ее судьба. И, пожалуй, тетю Марту, несмотря на то, что до смерти тети долго не виделась с ней.

— Вы справитесь, — сказал Эйдан за ее спиной.

Она обернулась. Мужчина стоял у печи, с инструментом в руках, с пылью на лице, и смотрел на нее спокойно, уверенно.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы отказались дать ему легкий путь. Марта поступила бы так же. — Он вернулся к работе. — А теперь идите готовить тесто. Закат через несколько часов, нужно успеть.

Лина улыбнулась. Странный он человек, этот Эйдан Холт. Немногословный, закрытый. Но в нужный момент говорит именно то, что надо услышать.

Девушка засучила рукава, достала муку.

Работа ждала.

Они работали параллельно до самого вечера. Эйдан разбирал и заново выкладывал часть печи — медленно, аккуратно, проверяя каждый кирпич. Лина готовила пирог — замешивала холодное песочное тесто, чистила яблоки, смешивала пряности.

Почти не разговаривали. Но молчание было теплым, наполненным.

— Расскажите мне о Торвальде, — попросила Лина, раскатывая тесто. — Если не секрет.

Эйдан вытер руки, взял стакан воды:

— Я знаю его с детства. Он был лучшим рыбаком в Солти Коасте — смелым, умелым. Долгое время ходил в холостяках, потом женился. Жена родила Алекса, и Торвальд был невероятно счастлив. Все свободное время в сына вкладывал — учил его морскому, рыбацкому ремеслу. Мечтал, что Алекс продолжит дело.

Он замолчал, глядя в окно.

— Алексу было семнадцать, когда случился шторм. Они вышли в море вдвоем. Торвальд выжил, а парня волна смыла. Тело нашли через неделю. — Эйдан сжал кулаки. — Торвальд винил себя. До сих пор винит. Говорит, не должен был брать сына в такую погоду.

— Это не его вина, — прошептала Лина.

— Я ему это говорю пять лет. Не слышит. — Эйдан вернулся к печи. — Жена от него ушла через год. Не выдержала его молчания. Теперь он один. Работает, как одержимый. Уходит в море на рассвете, возвращается в темноте. Не живет — существует.

Лина вкладывала яблоки в форму, посыпала корицей и сахаром. Думала о Торвальде, о его боли. О том, как страшно терять ребенка. О том, что никакой пирог не вернет сына, но может хотя бы дать отцу глоток воздуха.

Думать о том, кого отпускаешь. Не с болью, а с благодарностью.

Она закрыла глаза, положила руки на форму с пирогом. И подумала — не об Алексе, которого не знала. А о Марте. О тете, которая ждала ее, а она не приехала. О тете, которая оставила ей в наследство не просто пекарню, а целый мир, наполненный смыслом и магией.

Спасибо, тетя Марта. Спасибо, что была. Спасибо за этот шанс.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая море в золото и розовый. Лина отправила пирог в печь — в ту часть, которую Эйдан еще не разбирал.

И они стали ждать.

— Хотите кофе? — спросила она.

— С удовольствием.

Кофе сварился, они сели у окна. Смотрели, как солнце тонет в море, как небо меняет цвета. Эйдан был рядом — молчаливый, надежный, пахнущий деревом и пылью. И Лина подумала, что могла бы сидеть так вечно.

Когда пирог испекся, запах наполнил пекарню — яблоки, корица, что-то осеннее, немного грустное и светлое одновременно. Лина достала выпечку, положила на решетку остывать.

Пирог был красивым. Золотая решетка теста сверху, карамелизованные яблоки проглядывали сквозь прорехи, сок пузырился по краям.

— Завтра отнесу Торвальду, — сказала она. — Рано утром, пока он еще не ушел в море.

Эйдан кивнул:

— Хотите, пойду с вами?

— Правда?

— Торвальд — мой друг. Хочу быть рядом, если... если что-то пойдет не так.

Лина посмотрела на него — на сильное лицо, на серые глаза, полные заботы о друге. И что-то сжалось в груди.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Мне будет легче не одной.

Эйдан улыбнулся — едва заметно, но она заметила.

— Тогда увидимся завтра. На рассвете.

Мужчина ушел, Лина стояла у окна, глядя на темнеющее море. Завтра утром они пойдут к Торвальду. И она либо поможет ему, либо придется печь кекс забвения.

Но почему-то она верила, что поможет.

Тесто не обманешь. Оно чувствует намерение.

А ее намерение было чистым.