Патруль 5

Глава 23 Шесть дней

Мы вылезли из джакузи, чтобы пройти в спальню, и уже там завалиться под тяжёлое одеяло, купленное Ирой специально для нас. С ума сойти: одеяло весило 9 кг и представляло из себя стёганую ткань, где помимо утеплителя были ещё и мелкие стеклянные шарики. Как было сказано в описании товара: Даёт эффект объятий и улучшает сон. Но чтобы его двигать по себе, нужно было быть крепким парнем, или подготовленной к перетягиванию одеял на себя девушкой.

— Я когда сплю одна, я в него заворачиваюсь и представляю, что ты меня обнимаешь, чтобы не плакать по ночам. Но стирать его — одна мука, в сети пишут, потому как ни одна машинка такой груз не возьмёт, а мокрое оно будет под полсотни кг. Но люди уже изловчились, кладут его в ванную и топчут, как Челентано в «Усмирении строптивого», — произнесла она.

— Выдыхай, малыш. Мы снова вместе, всё хорошо, — ответил я, прижимая её к себе и накрываясь тяжёлым одеялом.

— Я боюсь спрашивать, надолго ли…

— Я попросил неделю отдыха, но там опять пискнул телефон. Куда я не хочу смотреть, потому как обычно так пищит, когда опять я получаю какое-либо задание.

И мы заснули в объятиях друг друга, а я проспал практически сутки, проснувшись от того, что жутко хочу в туалет. Там я и нашёл свой телефон и устройство Тиммейт, причём Ира мою одежду забрала и, скорее всего, уже привела в норму, а гаджеты боязливо обошла, решив не трогать.

И я поднял телефон и посмотрел послание в ОЗЛ спецсвязи:

«Четвёртый, настало время заняться Зубчихиным. Но у этого контракта есть особые условия: он должен перед ликвидацией покаяться за свои злодеяния».

Сообщение пришло от Филина, того, кто заменил Чижа.

«Он отбитый наглухо, он по своей воле никогда этого не сделает», — напечатал я.

«Мы уже посадили трёх мэров Златоводска, и это не спасает область от коррупции. Четвёртого принято решение ликвидировать. Однако у тебя отгул одобренный. Мэр — терпит, неделю», — ответил мне Филин.

Я: «А дальше? Я же осуждён Советом на жизнь на одну зарплату и стояние на стене в ожидании белых ходоков?»

Ф: «Твой адвокат Грач подал апелляцию, по сути прошение о твоём условно-досрочном помиловании, на основании освобождения Семнадцатого и обезглавливания группировки Бурого».

Я: «Как скоро они ответят?»

Ф: «Совет собирается либо экстренно, либо по субботам. Для тебя не будут делать исключений и соберутся в субботу».

Я: «Хорошо. Как там Ярополк и этот Коммунист?»

Ф: «Обживаются в отеле. Твой Сомов, кстати, экзамен сдал на права. К нему Ярополк с мечом пришёл и говорит, цитирую: „Доколе же ти, чадь неразумная, уставы сии зубрити? Аз ти длань мечем отсеку, дабы мудрость в главу ти пришла!“»

Я улыбнулся, а Филин продолжал:

«И Сомов понял, что ему кабздец и что с одной рукой ему очень будет плохо водить, и выучил наконец и сдал».

«Я счастлив». — напечатал я.

Ф: «А мы снаряжаем экспедицию за золотом Колчака во главе с Коммунистом. Он, кстати, ещё „тяжелее“, чем Ярополк. Долго не мог вкурить, почему у нас ещё не коммунизм, но когда узнал, что страной руководит бывший чекист, в его терминологии, подуспокоился».

Я: «Ладно. А Тиммейт мне зачем? На черта я его с собой таскаю?»

Ф: «Прости, это вне моей секретности. Это лучше у Дяди Миши уточнить. Одно могу сказать: так надо».

Я: «Принято. Тогда давай до связи. А! Стой! Что там с Енотом?»

Ф: «Жив. Переведён в Сургут, и как состояние станет лучше, перевезём к нам в Златоводск».

«И то хорошо», — написал я.

И, взяв и Тиммейта тоже, я пошёл в спальню, положив устройства у изголовья. А после меня нашла Ира, мы снова поели, я снова завалился спать — ведь у меня ещё шесть дней отдыха, надо в них очень уж хорошо отдохнуть.

Снова провалившись в сон, я проснулся только утром, ощущая, что у меня всё болит, словно я попал в ДТП и не уцелела ни одна кость. Открыв глаза, я увидел, как Ира лежит рядом и смотрит на меня, улыбаясь.

— Ты чего? — спросил я, улыбнувшись в ответ.

— Смотрю на то, какой ты у меня красивый. Родной и домашний, — ответила она, и в её глазах было столько тепла, что на мгновение забылись все перестрелки, все взрывы, вся кровь.

— А мне приятно видеть твою улыбку! У нас с тобой целая неделя, надо провести её с пользой для нас, — проговорил я, через хрипотцу сонных связок.

Мы завтракали, не торопясь, словно растягивая каждую минуту. Ира приготовила оладьи — пышные и золотистые, с покупным вареньем из чёрной смородины. Я пил кофе и смотрел, как она суетится у плиты, и думал о том, что именно этого мне и не хватало там, в Хантах. Этой простоты, тепла и счастья.

— А поехали сегодня за город? — предложила она, присаживаясь напротив. — Говорят, есть один бор красивый, что дух захватывает. И озеро. А осенью там особенно хорошо.

— Поехали. А кто говорит? — уточнил я.

— Союз литераторов Златоводска.

— И такой у нас есть? — удивился я.

— Там у них всё как по Булгакову. Такой же дурдом. Я же под несколькими псевдонимами пишу, и картины рисую, вот они на меня и вышли. Кстати, продаваться стало слабо, но, как я понимаю, это из-за того наказания?

— Апелляцию уже подали. Я там всех победил в крайней своей миссии на северах. Если удовлетворят прошение, то снова будем купаться в деньгах, — произнёс я.

— Да мне и так хорошо, лишь бы ты был всегда рядом. Слав, а может, хрен с ними, с этими бабками? — спросила она.

— И бросить всё, уехать на остров и жить-поживать да добра наживать? — улыбнулся я.

— Ну да, — улыбнулась она в ответ.

— С островов Родину любить не очень будет получаться, а если Родину огорчить, то и на острова может прибыть кто-то наподобие меня и разубедить. Насильственно. И самое странное, что я считаю это правильным.

— Просто денег у нас и так достаточно… — снова начала Ира.

— Деньги, Ир, это инструмент, не более. В том числе и инструмент влияния. Но если я покажу, что они на меня не действуют, то наверху поменяют инструменты. Плётку возьмут вместо розг. Так что пусть уж лучше пряника лишают.

— Ты философ, — улыбнулась она.

— Угу. Станешь тут. Главное — из особняка в бочку не переехать. И лаять не начать на дядю Мишу, потому что он нам солнце загораживает.

И, одевшись по-обычному, в спортивное, и купив в ленте плетёные корзинки, мы доехали до вокзала Златоводск-2 и, припарковав «Тойоту» на платной стоянке, пошли брать билет на природу. И сев в электричку, я поймал себя на мысли, что не ездил на них уже лет сто. Вагон был старый, с деревянными скамейками и окнами, в которые задувал ветер. Ира прижалась ко мне, и мы смотрели, как за окном проплывают дачные участки, перелески, с бабушками, продающими на станциях всякое-разное.

И, выйдя на какой-то станции, мы пошли в сторону тайги. Всё время Ира сверялась с картой на телефоне, чтобы не заплутать, и вот наконец она вывела нас в то место, куда и хотела. Тут было действительно красиво. Сосны упирались в голубое небо, под ногами пружинил мох, пахло хвоей и прелой листвой. Озеро встретило нас тишиной и рябью на воде, отражающей серо-голубое небо. Мы бродили по лесу, собирали грибы, хотя я в них ничего не понимал и просто таскал корзинку, которую Ира наполняла подберёзовиками и сыроежками. Потом развели костёр и сидели у него, наблюдая, как солнце садится за верхушки сосен. Осень в Сибири — прекрасное время, когда комары и клещи уже уснули, а снег ещё не выпал.

— Как в детстве, — сказала Ира, глядя на огонь. — Мама с папой возили меня в лес. Мы жарили сосиски, пили чай из термоса, а потом возвращались домой, уставшие и счастливые.

— А теперь ты со мной, — ответил я. — Тоже уставшая и счастливая?

— Самая счастливая, — улыбнулась она.

В электричке назад она уснула у меня на плече, и я сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и большое. За окнами мелькали огни — мы возвращались в город, но возвращаться не хотелось. Хотелось, чтобы эта электричка ехала вечно.

В эту неделю дома нас ждала обычная наша жизнь. Утром Ира уходила на рабочее место, а я оставался один на один со своими мыслями и впервые за долгое время не знал, чем себя занять. Перебирал вещи, листал оставленные бывшим хозяином особняка книги, смотрел в окно на соседние элитные домики. Безделье было непривычным — после Хантов, где каждая минута была на счету, такая тишина казалась почти неестественной.

Я даже начал готовить на нас двоих. А Ира смеялась, когда в первый раз попробовала мои кулинарные эксперименты, но ела всё и хвалила. А вечерами мы смотрели фильмы, закутавшись в то самое тяжёлое одеяло, и я рассказывал ей про Ханты — без подробностей, просто про город, про людей, про Енота, который теперь в больнице.

— А он поправится? — спрашивала Ира.

— Поправится, — отвечал я.

Она не расспрашивала о том, чем я там занимался. Знала, что не расскажу. Знала и принимала.

Как-то утром мы пошли в дом деревянного зодчества. Ира давно говорила, что в Златоводске есть такое место, но всё никак не могли выбраться. А тут погода выдалась солнечная, та, последняя, предзимняя, когда воздух прозрачный, а солнце светит, но не греет.

Дом стоял в центре, на тихой улице, спрятанный за стволами старых тополей. Двухэтажный особняк из тёмного дерева, с высокой крышей и башенкой, уходящей шпилем в небо. Резные наличники, балкон на фигурных кронштейнах, окна разной формы — где прямоугольные, где арочные, где тройные, с мелкой расстекловкой в верхней части, как бывает в старых европейских особняках.

— Красиво, — выдохнула Ира, останавливаясь напротив.

— Это модерн, — сказал я, сам удивляясь, откуда во мне это знание. Наверное, из какой-то старой передачи, что листал когда-то ночами. — Начало двадцатого века. Архитектор Крячков, кажется. Он такие дома по всей Сибири строил.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ира.

— Солдат всё знать должен, — улыбнулся я. — Особенно если солдат в Златоводске живёт.

Внутри пахло старым деревом а ступени и полы скрипели под каждым шагом. Но сама экспозиция оказалась не очень большой. На стенах висели наличники от самых простых, крестьянских, до богатых, купеческих, с затейливой резьбой, с солярными знаками, с растительными орнаментами. Ира ходила между ними, разглядывала, трогала пальцами резьбу, словно пыталась прочитать письмена давно ушедших мастеров.

— Смотри, — сказала она, останавливаясь у одного наличника. — Здесь солнышко вырезано. И волны. И птицы какие-то.

— Солярные знаки, — ответил я, вспоминая слова экскурсовода. — Древние символы. Солнце, вода, земля. Чтобы дом охраняли.

— Чтобы дом охраняли, — повторила она задумчиво и посмотрела на меня. — У нашего дома есть такие знаки?

— У нашего дома есть я, — ответил я.

Она улыбнулась, и мы пошли дальше.

Еще на входе покупая билет и выбрав молчаливое созерцание, а не экскурсию, до нас всё же доносились слова экскурсовода который водил нескольких человек показывая и рассказывая им о «дереве»:

— А это наш знаменитый купец Зубов, — говорила экскурсовод, указывая на портрет бородатого мужчины в сюртуке. — При нём Златоводск расцвёл и был переименован из старого названия «Томск». По преданиям с его слов, Томск звучало как-то мрачно, томно и темно. Зубов возглавил Златоводскую вторую купеческую гильдию, построил завод, церковь и школу для бедных.

Я смотрел на портрет и думал о другом человеке с похожей фамилией — о мэре, который сидел сейчас в своём кабинете и, наверное, даже не подозревал, что где-то в системе уже принято решение. Странная логика: троих посадили, а четвёртого убьют ради сигнала остальным? Поможет ли? Это не моего ума задача.

Я отогнал эти мысли. Не сейчас. Сейчас я просто человек, который нечаянно подслушивает про купца Зубова.

А на первом этаже стояли витрины с плотницкими инструментами — пилы, рубанки, стамески, топоры, которым по сто лет, а они всё ещё острые, всё ещё готовые к работе. И чугунное литьё — печные дверцы, заслонки, узорчатые, тяжёлые, из тех времён, когда каждая вещь делалась на века и чинилась, а не выбрасывалась, как сейчас.

На втором этаже была комната, стилизованная под старую избу. Лавки, стол, самовар, половики на полу. Ира села на лавку, замерла.

— Представляешь, — сказала она тихо. — Сто лет назад здесь тоже кто-то сидел. Может, так же, как мы, смотрел в окно. Думал о чём-то своём. Любил кого-то.

— Думаю, любил, — ответил я. — Всегда кто-то кого-то любит. И сто лет назад, и двести. И через сто лет будет.

— Ты веришь в это?

— Я верю в нас, — сказал я просто, вспоминая Ярополка, вот кого надо было сюда экскурсоводом.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом, потом встала, подошла и обняла.

— Пойдём домой, — шепнула она.

— Пойдём, — согласился я.

Мы вышли из музея, и я обернулся ещё раз. Дом стоял, утопая в золоте листвы, шпиль упирался в синее небо. На фасаде, между окнами, кто-то повесил кормушку, и синицы суетились, выклёвывая семечки.

Жизнь продолжалась у меня и у них.

После музея мы зашли, прокатились до набережной Томи и, пройдясь по холодному ветру с реки, зарулили в маленькое кафе. Ели пирожные и пили капучино, глядя, как по Томи плавают последние катера, которые скоро встанут на зимний причал. Ира болтала о работе, о виртуальных подругах, о планах на Новый год. А я сидел и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Обычное, человеческое, ничем не примечательное счастье.

Но время шло, и в субботу утром я проснулся от того, что телефон противно запищал, пересылая мне сигнал по ОЗЛ спецсвязи. Сердце ёкнуло, но я заставил себя медленно потянуться к гаджету. Ира ещё спала, уткнувшись носом в подушку, волосы разметались, и я на пару секунд замер, любуясь ею.

Потом аккуратно выбрался из-под одеяла и вышел с телефоном на кухню.

Экран светился в полумраке. Я открыл сообщение:

«Решение Суда Совета: Задачу в Ханты-Мансийске считать выполненной. Ликивдатору номер четыре — продолжить службу в ОЗЛ по месту жительства. Денежные дотации сохранить на уровне официальных зарплат аналогичных профессий по региону».

Я прочитал два раза, потом третий и усмехнулся.

Да и хрен с вами, — решил я. — Деньги для ликвидатора не самое важное. Самое важное — это любовь к Родине. А любовь за деньги — это уже какая-то проституция. При всём уважении к тем, кто за деньги говорит «да». Хотя, если подумать, что я единственный ликвидатор в Златоводске, то именно меня надо сравнивать со мной же. То есть если я получал бы, к примеру, в месяц миллион, то получается, что средняя зарплата на моей профессии — именно миллион. Можно смело требовать прежних премий, пока они не очухаются, что там сами написали. Или они написали всё правильно? Будет видно после первой же серьёзной работы.

Я убрал телефон и вернулся в спальню. Ира уже проснулась, смотрела на меня сонными глазами.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся я. — Всё хорошо. Просто работа напоминает о себе.

— Только не говори, что снова уезжаешь!

— Нет, милая. Я здесь. С тобой.

Она улыбнулась и потянулась ко мне. Тяжёлое одеяло накрыло нас с головой, и мир снова исчез.

В этом выходном были долгие прогулки по городу. Мы ходили по улицам, которые я знал как свои пять пальцев, но которые вдруг открылись с новой стороны. Ира показывала мне места, где собираются художники, чтобы рисовать контрасты. А вернувшись домой, мы просто сидели на кухне, пили чай и молчали. Молчали о разном. О том, что будет завтра. О том, что будет через месяц. О том, что будет всегда.

А потом наступил вечер воскресенья. Последний вечер моей недели.

Мы сидели на мансардном этаже, закутавшись в пледы, и смотрели на огни крыш Златоводска. Ира молчала, и я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но не решается.

— Завтра всё продолжится, да? — спросила она наконец.

— Да, — кивнул я.

Она вздохнула, прижалась ко мне. Её руки были холодными, и я согревал их в своих ладонях.

— Я буду ждать тебя всегда, — сказала она.

— И пока ты ждёшь, я буду возвращаться, — ответил я. — Обещаю.

Мы долго сидели так, глядя, как в окнах напротив зажигается свет, как редкие машины проезжают по улице, как город готовится к новой неделе. Шесть дней счастья, которые никто не отнимет. Шесть дней, ради которых стоило возвращаться.

А завтра… Завтра будет завтра.

Я достал телефон и написал Филину короткое сообщение:

«Задачу принял. Приступаю к разработке плана по Зубчихину».

Ответ пришёл через минуту:

«Принято. Ждём результатов».

Я убрал телефон и обнял Иру крепче.

— Пойдём спать, — сказал я.

— Пойдём, — ответила она.

Тяжёлое одеяло накрыло нас, и я засыпал, чувствуя, как её дыхание согревает мою грудь. А за окнами Златоводска зажигались звёзды, и где-то там, в темноте, ждал новый день.

Но тут телефон зазвонил. Это был незнакомый номер, и я, посмотрев на Иру и получив кивок, взял трубку.

— Вячеслав Игоревич? — спросил вдумчивый мужской голос.

— Да. — ответил я.

— Это вас беспокоит начальник отдела кадров Управления Росгвардии, Королевич Елисей Сергеевич моя фамилия.

«Ничего себе, сразу три слова в фамилии», — удивился я.

— Слушаю вас, Елисей Сергеевич, — произнёс я.

— В понедельник к 10:30 вам надо прибыть в Управление, в приёмную начальника, — произнёс Елисей.

— Казнить или миловать будут? — спросил я.

— Для казней у нас Гусев есть. А для вас, Вячеслав, это большой шанс, который выпадает раз в тысячелетие. И именно нам в Златоводск, а не в Москву. И именно вам. Скажите, у вас как с английским?

— Нот соу гуд, бат айм трай ту би бэттер, — ответил я.

— Все мы, товарищ сержант, трай ту би бэтэр. В понедельник в 10:30, в парадной форме одежды. Жду вас в приёмной Управления, — произнёс он и, попрощавшись, повесил трубку.

На хера им мой английский? Охранять что ли кого-нибудь забугорного? Или это снова уловка сверху, чтобы затащить меня на руководящую должность? Ну что ж, завтра покажет…