Обменный фонд

Глава 6

Я повернулся к говорящей. Лет тридцати пяти, или около этого. Худощавая, брюнетка, волосы собраны в пучок, платье закрытое, тёмно-коричневое, строгое, без украшений. Я с местными красавицами пока тесно пообщаться не успел, и какой минус к возрасту обычно дает здешняя косметика, не знаю. Но эта симпатичная, губы в куриную гузку не сжимает, и взгляд добрый, не пытается сразу начать подсчитывать, в какой ресторан ты ее можешь повести поужинать, исходя из прикида.

— Было дело, — кивнул я. — А вы здесь работаете, помочь хотите?

— Давайте выйдем, чтобы не мешать читателям, — так же тихо ответила дамочка.

Я и сам собирался заканчивать, поэтому встал, блокнот с записями пихнул в карман пиджака, и посмотрел на стопку журналов на столе.

— Пусть лежат, их никто не тронет, — сказала незнакомка, и пошла к выходу, не оглядываясь.

Может, и библиотекарша: видно же, привыкла тихо говорить, и не плутает, идёт уверенно. Я поспешил следом, а то сейчас она свернет в какой-нибудь коридор и потеряется.

Но далеко идти не пришлось. Она зашла в какой-то кабинет, перед этим, наконец, оглянувшись. И даже рукой махнула, чтобы не ошибся.

Здесь тоже стояли столы, как и в читальном зале, но было их всего три. И стойка библиотекаря имелась. За ней заседала совсем уж древняя бабуля, лет семидесяти с лишком, в очках с толстенными стеклами. Голова у нее мелко тряслась, как это бывает у стариков.

— Здравствуйте, Клавдия Григорьевна, — поприветствовала ее моя спутница.

— Ой, Лидия Васильевна, дорогая, каким ветром вас занесло? Я уже и не помню, когда вы в последний раз были здесь.

— Работы много, времени нет совершенно. Зашла сегодня, у меня библиотечный день, посмотреть материал для занятий. А наши девушки говорят, мол, пришел мужчина, в возрасте, хочет узнать о музейном деле. Представляете? Не могла пройти мимо. Мы тут у вас побеседуем, можно?

— И не спрашивайте, Лидочка. Разговаривайте, сколько надо. А я как раз схожу, чайку выпью.

— Извините, я не представилась, — повернулась ко мне провожатая. — Лидия Васильевна Комарова. Преподаватель высших музейных курсов. Сами понимаете, почему вы меня заинтересовали.

Мне хотелось вскочить и издать победный вопль, попутно расцеловав эту женщину! Я думал, как найти какого-нибудь захудалого сотрудника музея, чтобы хоть немного понимал в этой кухне, а тут сама предложила услуги! Точно знаю, что никто не в курсе, зачем я пришел в библиотеку, иначе сразу заподозрил бы подставу. Такого везения в жизни не случается, только в кино.

— Ну а я — Леонид. Петрович, — потупив взгляд, ответил я. — Можно просто по имени, не привык я по отчеству. По скобяному промыслу работаю, — добавил я, почему-то вспомнив слова Сахарова.

Осторожно надо отыграть такого простачка-слесаря. Я, конечно, не кидала и не дамолюб, те кого хочешь изобразят, но вот работягу показать могу. И разговор о железках поддержу запросто, на любом уровне.

— А как так появился интерес к музеям? — спросила моя спасительница.

— Да вот, знаете, побывал в Третьяковской галерее. Очень понравилось. И стало мне, значит, интересно: а как там всё устроено? Хозяйство же огромное! И картин много, наверняка не только в залах висят.

— Да, это называется запасники. В каждом музее есть отдел, где хранятся экспонаты, не выставленные в экспозиции.

— Сложно там разбираться? Наверное, в этой галерее в запасниках заблудиться можно?

— Лучше не вспоминайте, Леонид Петрович! — улыбнулась Лидия. — По правилам надо, чтобы об экспонате имелась запись в картотеке, и она соответствовала тому, что есть в инвентарной книге. А бывает, что на карточке одно, а в книге другое, потому что прошла инвентаризация, и номера поменяли, но не везде. И начинаешь искать номер, а там вместо вазы, допустим, шкатулка. Вроде и должен хранитель хозяйство в порядке держать, но всё бывает. И начинается сущий кошмар!

— Правда? Я думал, только у нас кладовщик может напутать, а оно и в музее…

— Да, Леонид Петрович, если в центре еще порядок стараются поддерживать, то на периферии… Сотрудников не хватает… Но если вам нужны подробности, то лучше изучить инструкции Наркомпроса, в них всё есть. Если не испугаетесь, конечно, там так скучно изложено, прямо как в учебнике математики, — снова улыбнулась она.

Хочешь кому понравиться — говори о нём, любимом, и его работе. Сами всё выложат, только нужные вопросы иногда задавай. Надо запомнить, да побыстрее записать в блокнот себе.

За двадцать минут эта Лидия Васильевна рассказала мне куда больше, чем я рассчитывал узнать: и где хранится картотека и инвентарные книги, и где искать старые, если номера перепутаны, да в чем отличие провинциальных запасников от столичных. Не могу сказать, что сходу теперь найду нужное, но зато известно, где и как искать.

— Спасибо за рассказ, Лидия Васильевна! Так интересно всё! Это столько же вы на меня времени потратили? Если вы не против… я бы с удовольствием пригласил вас на чай с пирожными. В благодарность. Вы мне сегодня очень помогли.

Почему я её позвал? Да захотелось, и всё тут. Я же еще не пень трухлявый, желания, как у любого нормального мужчины. А у меня женщины не было три с лишним года. Нет, не дымится в штанах, но хочется обычно пообщаться. А тут вроде как за консультацию расплачиваюсь, но не деньгами, а вниманием.

Да и Лидия эта на меня смотрела… Замужние так не наблюдают за собеседником. У них обычно в глазах что-то сытое, будто они всем остальным бабам показывают, мол, мужик имеется. И это не из головы у них идет, а откуда-то из нутра. Ну вот как на холоде кожа мурашками покрывается.

— Я бы с удовольствием, Леонид Петрович, но мне надо по работе кое-что…

Согласна уже, тут даже моего понимания хватает, но не может вот так сразу.

— Да ничего страшного. Сколько вам понадобится? Час?

Ну вот, я ей уже и время даю, но не бесконечное.

— Попробую справиться. Но вам же… — она смотрела на меня, почти винясь, что придется задержаться.

— Я подожду. Пока журналы сдам, может, посмотрю эти самые инструкции. Хотя вы мне сколько рассказали, и так увлекательно, что читать их не хочется. Спокойно заканчивайте свои дела.

Отвык я от часов. До отсидки не носил, а в зоне запрещено. Сюда надевать не стал — сейчас это вещь статусная, не каждый может себе позволить. Так что за временем следил, поглядывая на настенные часы. Не бездельничал, записывал.

Сорок пять минут понадобилось Лидии Васильевне, чтобы закончить со своими делами. Она подошла к моему столу в читальном зале, и тихо сообщила:

— Я освободилась. Вы готовы?

Да я как юный пионер — всегда.

— Вы извините, Лидия Васильевна, но я тут… не очень хорошо представляю, куда пойти можно. Библиотеку вот постовой показал, а где чай пьют — не спросил.

— Даже не знаю… Предлагаю пойти в столовую в ГУМе. Здесь недалеко, по Моховой, через Манежную площадь перейдём, и на месте. Там очень хорошие пирожные продают, и недорого совсем.

Вот уж за что не переживаю. Утром мне Михаил на карманные расходы выдал рублей двести, наверное, я и не считал. Но показывать свою состоятельность, конечно, не стоит. Я ведь простой работяга, надевший лучший костюм для похода в библиотеку. Поэтому и на ценники смотреть буду, и копейки сдачи пересчитывать.

— Доверюсь вашему мнению.

Какое-то время мы шли молча. Я уже вдоволь поспрашивал, так что отдам инициативу собеседнице. Наверное, она долго не могла решиться, и заговорила уже когда мы миновали Манеж, и Лидия не стала поворачивать на Манежную улицу, а пошла прямо. Причину я понял только спустя пару секунд, увидев хвост очереди в Мавзолей.

— А вы где работаете, Леонид?

— Извините, не могу сказать. Слесарем в одном месте, — я махнул рукой вправо, и тут же уточнил: — Не в Кремле, нет. Но распространяться всё равно нельзя.

Ссылаться на секретность нормально. Очень удобно, по крайней мере для обывателей. После такого дальнейшие расспросы можно трактовать как попытку шпионажа. А загреметь по пятьдесят восьмой статье на червонец и более в эти времена вполне реально. Так что население сразу любопытствовать прекращает.

— Вы же не здесь родились? — спросила Лидия.

— Под Оренбургом. Что, разговариваю чудно́?

— Да, — кивнула она. — Иногда заметно.

— Да поздно уже переучиваться. Мне москвичи со своим «ша» вместо «че» где надо и где не надо, тоже иной раз странными кажутся. Никогда бы не додумался сказать «коришневый».

— Это бывает, — засмеялась Лидия. — Ну вот и пришли. Давайте сюда, с Двадцать пятого Октября зайдем. Нам на третью линию.

ГУМ, конечно, сейчас сильно победнее выглядит. Я в него не очень часто захаживал, не по мне там торговля, но тут и не надо быть большим знатоком: лавки намного проще, как и покупатели. Попадаются, конечно, настоящие барыни, за которыми, натурально, покупки прислуга таскает, но такого шику, как в моё время, и близко нет.

Столовая на третьем этаже только называлась так, у неё какой-то номер имелся, но внутри и сладостей много, и чай не в стаканах подают. А кроме этого, и обычная еда — первое, второе, и компот. Пахнет съедобно, и на вид ничего так.

— Может, поедим? — спросил я. — Не знаю как вы, а я проголодался порядком.

Лидия засомневалась. Не знаю, что там у нее в голове крутилось: либо боялась, что я чавкать начну, либо просто думала, стоит ли на еду соглашаться. Одно дело — съесть пироженку, а другое — полноценно отобедать. Совсем не тот коленкор, как кто-то говорил.

— А давайте, — вдруг решилась она. — Возьму борщ и куриную котлету с картофельным пюре. И салат капустный.

— И я то же самое возьму, чтоб никому не обидно. Вы присаживайтесь, а я закажу.

— Подождите, я сейчас… — и она выудила из ридикюля кошелёчек.

— Обидеть хотите? — спросил я. — Уж всяко не обеднею. Кто приглашал, тот и платит. Считайте, что у нас свидание.

Последнее я произнес, улыбаясь как можно шире. Чтобы в любой момент за шутку принять. Или нет.

— Ну если так… Ладно, согласна, — поддержала игру Лидия.

Я принес заказ довольно скоро. Всё готово, ждать не надо. Порции, кстати, очень солидные. В борщ повариха жахнула по здоровенной ложке сметаны, котлета с мою ладонь величиной. Красота, а не обед. Разве что подсолить пришлось самую малость, но это так, ерунда.

— На свидании, особенно на первом, люди рассказывают о себе. Знакомятся получше, — сказала Лидия, размешивая сметану в борще. — Так как вы меня позвали, то вам и начинать.

— Я запомню ваши слова о первом свидании. Буду надеяться на второе. Биография у меня простая. Родился, рос. Отец в японскую погиб, под Мукденом. Старший брат в шестнадцатом, под Луцком. Мать и сестры от испанки, в восемнадцатом. Учиться не мог, куда там, выжить бы. Начал слесарить, вот по сей день и занимаюсь этим. Не женат, как-то не вышло. Читать люблю. Не курю, выпиваю редко.

Собственно, это моя биография и есть, разве что с поправкой на время: отца я никогда не видел, брательник в Чечне пропал, а матушка загнулась от пьянки. Тоже смертельная болезнь, от которой нет лекарства.

Ничего выдающегося — сейчас у половины, наверное, что-то похожее. Первая мировая, она пока империалистическая, потом гражданская, эпидемия гриппа, тиф и прочие радости — погибло очень много народу, этим никого не удивишь. И относятся местные к жизни и смерти, если верить Веронике, гораздо проще.

— Ну, а вы? Потомственный музейный работник? — полюбопытствовал я, пока не пошли ненужные вопросы о воинской службе и обстоятельствах переезда из оренбургских степей в столицу.

— Да какое там, — совсем по-простому взмахнула рукой Лидия. — У меня родители обычные люди, мама — швея, папа — чертёжник. А в музей, получается, случайно попала. Школу заканчивала, и влюбилась. А он оказался реставратором. Устроил на работу в Исторический музей, мы как раз мимо него проходили. Потом я курсы закончила, и меня пригласили преподавать. Вот такая история.

— А как же реставратор? Вы с ним остались?

— Гриша умер три года назад от воспаления легких, — спокойно сказала Лидия. — Но не будем о грустном. Вы говорили, любите читать. А какие именно книги?

— Да всё, что под руку попадется. Наверное, хочу добрать, чего в детстве не получил. От Джека Лондона до Валентина Катаева.

После обеда я вызвался проводить новую знакомую до дома. Надо закрепить такую полезную связь. Мало ли, может, и пригодится. Нет, так и не страшно.

Мы как нормальные москвичи прокатились на метро. Сейчас в нём десятка два станций, но Лидия живёт в Сокольниках, и ей до дома идти всего ничего, минут двадцать. Согласен, это намного удобнее троллейбуса, который ещё и ждать придется. Довёл до самого подъезда, и по дороге выяснил, что у моей спасительницы комната в коммуналке, кроме неё пять жильцов, но все они люди тихие и никто друг другу не мешает. А еще у них есть телефон, и Лидию позовут, если надо.

Такой жирный намёк на продолжение отношений я пропустить не мог. Конечно же, и номер телефона записал, и адресочек.

Назад тоже поехал на метро. Можно и на такси, но где же его найти? У дороги не стоят, как вызвать по телефону, не знаю. Поэтому вернулся к станции «Сокольники» и снова полез под землю.

Садиться не хотелось, после библиотеки надо ноги размять. Я стал в уголочке, чтобы меня поменьше дергали, и начал наблюдать за пассажирами. Народ как народ — один дремлет, другой читает, кто-то просто в окно смотрит. Хотя что там можно увидеть, кроме мелькающих кабелей и труб? И я тоже не знаю.

А вот карманник влез на Комсомольской. Я бы сказал — ученик, наверное. Опыта маловато, если я заметил, и даже не раз. Он до Лубянки, которая сейчас Дзержинская, успел порыться в дамской сумочке и вытащить что-то из кармана зазевавшегося мужичка. Напарник его, которому воришка сбрасывал добычу, как раз на Дзержинской и вышел, а этот поехал дальше. Может, ему куда еще надо, не знаю.

И вдруг смотрю, хлопчик ко мне лезет, бочком, бочком, чтобы тихо, значит. Конечно, пальто у меня богатое, из-под него костюмчик выглядывает. Короче, годный клиент. Но до чего же топорно работает! Прислонился, будто народу куча, хотя рядом никто и не стоял. Удивляюсь, как его не поймали, когда он в сумочке кошелёк искал. Руку мне в карман сунул будто в свой, грубо и нескладно. И я, конечно, его за клешню прихватил.

— Сынок, ты на кого лапу поднял? — прошептал я ему, чтобы другие пассажиры не услышали. — Пшёл вон, пока я добрый.

Побледнел, губа затряслась. Может, заплачет ещё на всякий случай? Я чуток сжал ему пальцы, чтобы побольнее, а потом отпустил. Как по заказу, именно в этот момент открылись двери на Охотном ряду, и недокарманник продемонстрировал чудеса скорости исчезновения.

В принципе, у меня в наружных карманах пусто. Документы я спрятал подальше, но будь это настоящий вор, ничего бы не спасло. Вытащил бы всё. Даже из кармашка в белье, на булавке.

Михаил пребывал в состоянии раздумий о чём-то большом и важном. Ни хрена не делал, короче. Да и чем ему заниматься? Радио разве что слушать.

Кстати приёмник у него — произведение искусства. Корпус вроде как из полированного ореха, обводы плавные, любо-дорого глянуть. Индикатор зеленым горит, из динамика тихо музычка льётся. Как ни странно, классика. Тут я не специалист вовсе, Моцарта от Чайковского отличить не смогу. Не моё.

Но я думал, что и напарник больше любит песняк типа батяня-комбат. Ну вот как у зэков, особенно не очень грамотных, в чести всякая лабуда про голуби летят над нашей зоной, у вояк вот эти полумарши. А тут — скрипочки чего-то высокодуховное выводят, мужик поёт так жалостливо, будто ему велят смеяться, когда совсем неохота, а Михаил, прикрыв глаза, слушает, и от удовольствия даже пальцами по подлокотнику темп выбивает.

Услышав, как я остановился, он, не открывая глаз, спросил:

— Выходил чего полезного?

— Думаю, да. По крайней мере, теперь знаю больше, чем утром.

— Вот и хорошо. Собираем вещи, какие надо, и выезжаем. Как у вас говорят — раньше сядешь…

— … дольше сидеть будешь, — закончил я. — Через час буду готов.

— Не гони коней, Лёня. Ближайший поезд до Минска только в десять вечера. Билеты по брони нам в спальный вагон гарантированы. Так что потихонечку.

Я вошёл в свою комнату, посмотрел на открытый баул, и произнёс протяжную ноту «ля». Не знаю, какой октавы. Я по жизни почти не матерюсь — зона отучила. Когда за небрежное слово могут и на перо посадить, начинаешь избавляться от опасного мусора в речи. Но тут случай очень серьезный.

— Что стряслось? — заглянул Михаил.

— Полиэтиленовые пакеты, — показал я на баулы. — Вероника привезла в них одежду, а я только сейчас понял, что их здесь не может быть.

— Ничего страшного пока не случилось. Давай, вытряхивай всё, бросим в ведро, в ванной сожжем.