Обменный фонд

Глава 15

Дверь служебного хода открылась легко, будто вела не в музей с тысячами единиц хранения, а в сарай на чьей-нибудь даче. Правда, петли смазали на совесть — ни скрипа. Самым громким звуком в округе пока была чуть звякнувшая отмычка. Да и слышал её, наверное, я один. Михаил прошёл вперёд, чуть шаркнув плечом о косяк, и остановился, пройдя всего пару шагов. Судя по плану, коридорчик должен поворачивать направо.

Я прикрыл дверь и включил фонарик на минимум. Больше и не надо. Нам лишь бы видеть, куда идём.

Ага, поворот указан правильно. И здесь совсем куцый проход перед второй дверью. Сейчас надо потише, чем на улице. Лучше не спешить, капну маслица, подожду. Вспомнил, как один мой учитель шутил, что самое первое упоминание нашего ремесла прозвучало в украинской народной песне «Была мэнэ маты», там есть строчка, как девушка льёт воду на дверные петли, чтобы не скрипели.

Наконец, штифты встали на своё место и замок негромко щёлкнул.

— Готово, — сказал я и отступил в сторону.

Михаил распахнул дверь настежь плечом, когда рванул вперёд.

— Руки за голову! На колени! — закричал он так же, как и в Киеве.

Сторож, сидевший за столом, не вставая, рухнул на колени.

— Тилькы нэ стриляйтэ, хлопци! — забормотал он. — Нэ трэба!

А куда это он зырит?

— Засада! — крикнул я, отскакивая назад и пытаясь прихватить напарника за рукав.

Впрочем, моё движение оказалось запоздалым. Одновременно прозвучал крик: «Стоять на месте! Руки вверх!» откуда-то из того угла, где начиналась лестница на второй этаж, Михаил резко развернулся и принялся палить куда-то. Спустя доли секунды начали стрелять и в нас, и я уже ни хрена не слышал, кроме этого, казалось, нескончаемого грохота.

Даже не заметил, как мы вдруг очутились у выхода, но я тут же толкнул дверь наружу. Пора проверять, как сработают разведанные мной пути отхода.

Куда бежать в случае катастрофы, мы, конечно же, обсуждали. А потому рванули через двор на Артёма — туда, где нет освещения. Здесь есть хороший проход по дворам, откуда можно уйти как на Пушкинскую, так и на Иванова. Нам лучше к новостройкам на улице пламенного революционера Иванова, ни одна собака нас в них не отследит. А проходик есть — через дыру в заборе. И на стройплощадке никаких прожекторов или злобных охранников. Сидит себе пенсионер в будке, спит за деньги.

Но до спасительной тропинки в царстве цемента и кирпичей мы не добрались. Сначала Миша отстал, а потом захрипел сзади:

— Погоди!

Блин, да мы тут всего ничего, метров двести как рванули. Даже старый дед не сдохнет на такой дистанции. Я обернулся. Михаил стоял, согнувшись, и держался за правый бок.

— Ты что? — подбежал я к нему. — Зацепило?

— Да, — тяжело выдохнул он.

— Идти сможешь? Давай, помогу. Сейчас эти гаврики следом за нами притопят.

— Нет… за вооружёнными… Хотя кто знает…

— Пойдём.

А идти внезапно стало тяжко. Потому что напарник — ни разу не балерина, и когда он опёрся на моё плечо, мне мало не показалось.

Сколько идти до нашей квартиры? Метров триста? Да такими темпами нас тут возьмут за шкирку очень скоро. Когда мы доковыляли до Иванова, я увидел наше спасение.

Машина такси стояла под одиноким фонарём метрах в тридцати, водила сидел внутри, запрокинув голову и опустив козырёк фуражки на нос.

— Миша, постой вот тут, — прислонил я его к стене дома. — И дай мне наган.

— В кармане…

Я сначала сдуру полез в его левый карман, потом до меня дошло, что промахнулся, и сменил сторону.

К машине пошёл неспешно, стараясь не срываться на быстрый шаг. Даже если таксёр не спит, пусть думает, что просто прохожий. Я дёрнул на себя ручку, молясь всем богам, чтобы он её не запер изнутри.

— Заказ жду, через десять минут на вокзал везу, — лениво сказал водила, не меняя позы.

— Вылезай быстро! — я ткнул стволом ему в нос. — Ну⁈

— Братишка, стой, не надо, — забормотал таксист. — Всё в порядке! Я…

— Давай, бегом, на Пушкинскую! И не оборачивайся!

Кожаная фуражка слетела на землю, и водила припустил по Иванова изо всех сил. Пусть бежит. Не знаю, где он остановится, в любом случае я успею увезти отсюда Мишу.

В спешке даже на посмотрел, оставил ли таксист ключ. Вот смеху было бы, унеси он его с собой. Но нет, на месте. Так, ключ — на «включено». Выжимаю сцепление до упора. Вытягиваю ручку подсоса, как учили. Поворачиваю ключ в положение «старт»… Двигатель фыркнул, чихнул и тут же заглох. Чёрт! Убираю подсос, чуть приоткрываю газ, снова сцепление, ключ — и на этот раз мотор ожил.

Сколько прошло? Минута? Две? Не важно, я уже рулю к подпирающему стену напарнику.

— Давай, Миша, быстрее, полезай!

Я затащил его, уложил как смог на заднее сиденье, и поехал. Не на Чернышевскую, конечно. На Сумскую. Руль — как тележное колесо, такой же тяжёлый и бестолковый. В поворотах бесит просто. Напарник постанывал сзади, но это не важно. Живой, значит.

С Иванова я повернул направо. Оставил позади площадь Дзержинского и «Правду», свернул на Каразина, с неё сразу направо, проехал до Гиршмана, и выехал на Чернышевскую. Тут я выключил фары и сбросил скорость до минимума. Пару раз попал в колдобины, и нас ощутимо тряхнуло. Мише это совсем не понравилось, но кто обещал, что будет легко?

Возле нашего дома я остановился у подъезда и спросил:

— Сможешь дойти сам?

— Не знаю… Помоги вылезти… Попробую…

Я вылез из «эмки» и помог ему сесть.

— Куда тебя хоть?

— В бок. Ребро сломано… Мля, болит же…

— Я только посмотрю, сильно ли кровит.

Можно сказать, что терпимо. Крови немного, на лестнице лужу не нальёт. Не должен. Ладно, если что, подотру, когда вернусь. А с ребром он как-нибудь доползёт.

— Давай, Миша, держись. Скоро буду.

Так же осторожно я выехал на перекрёсток, повернул к Пушкинской. Ну, теперь можно и освещение включить, и газку поддать, выжать из этой жестянки километров пятьдесят.

Снова направо, на Народное Просвещение, на Рымарскую, а оттуда — вниз, на Клочок. А вот здесь можно и закончить путешествие. Я загнал «эмку» в какой-то двор, заглушил двигатель, а потом забросил ключ куда подальше.

Домой я пришёл минут через сорок. Крови на лестнице не обнаружил. И, открывая дверь, я вдруг понял, в чём моя ошибка.

С самого начала я знал о засаде. Мне прямо о ней говорили. Вернее, при мне. И я не обратил на это внимания. А ведь стоило прислушаться к разговору двух подружек, встреченных на Сумской, повнимательнее… Вот Катерина Вацлавовна говорит: «Ну как тебе, понравился этот, с усиками?», а собеседница, размахивая сумочкой, отвечает: «Да ну их. Скучные какие-то. И смысла никакого. С ними ведь и не пойдёшь никуда». Чужие мужики в закрытом музее, которые не могут выйти! А я, расслабленный после обеда, не обратил внимания!

Ладно, это случилось, жалеть нечего. Но рассказывать об этом я не собираюсь. Выжили все? Вот и славно. Да, мой косяк, слишком я тут расслабился, уверовал, что местные ничего не секут. Вот они меня на землю-то и опустили. Учту.

Михаил даже смог стянуть с себя верхнюю одежду. На обувь героизма не хватило, но я без претензий. Понятно, что тяжко. Но всё равно надо и раздеть, и рану обработать. А потом решить, что делать.

— Вроде рана не глубокая, — сообщил напарник. — Если бы не ребро… Дышать тяжко, двигаться тоже.

— Наверное, можно обезболить. Как зубы.

— Новокаин. Есть такое.

— Это я утром пойду искать. Пока придётся обойтись народным средством.

Стакан водки Мишу не срубил, но уснуть помог. Во сне он замер, постанывая при малейшем движении. А я в своей комнате долго ворочался. Сейчас придётся сделать паузу. Менты сегодня удостоверились, что от засад есть толк. Сколько они будут ещё сидеть и ждать нас? Месяц? Три? Полгода? Так долго вряд ли, но всё равно. Следующий налёт опять запустит механизм, а там и война начнётся.

Да, летом сорок первого появится шанс под видом эвакуации обчистить хоть Третьяковскую галерею, но эта затея слишком безумная. Тут надо чётко, до минуты, знать что и где происходило. Но стоит только представить, что будет твориться на дорогах, и в этой задачке сразу появляется слишком много неизвестных. Поэтому самое твёрдое «нет». Да я лучше…

С утра я потихоньку вскипятил воду в чайнике, попил чаю с бутербродами, и пошёл искать аптеку. Мишу будить не стал. Вряд ли ему понравится — ребро сломано, а сверху этой радости ещё и похмелье от выпитого ночью.

Аптеки на Чернышевской возле нашего дома отсутствовали напрочь. Я пошёл по направлению от центра, будто ноги сами меня несли в сторону вчерашнего неудачного приключения. На Иванова спокойно, и в том месте, где мы так удачно сели в такси, никого. А вот на Бассейной стоит аж две ментовских машины. Не иначе, начальство припёрлось авторитетом придать расследованию толчок.

Мешать людям работать не стал, повернул налево, к Пушкинской. А вот и аптека.

Да только там меня ждал облом по всем направлениям. Новокаин продаётся по рецепту, шприцы и стерилизаторы — в какой-то медтехнике на Московской. Вот бинтов — пожалуйста. Узкие, широкие — какие душа пожелает.

И что делать? Ладно, до Московской не очень далеко, дойду сейчас. А рецепт? Где его взять? Да вот здесь, через дорогу, на углу Пушкинской и Совнаркомовской. Радянська поліклініка №4. Я о ней, признаться, и забыл. Проходил мимо пару раз, но на том и всё. Ничем не заинтересовало здание, в своих раскладах во внимание не принимал. А вот сейчас — почему и нет? В таких местах много чего найти можно.

Во дворе, как на заказ, стоял и курил мужик в грязноватом халате. Судя по виду — санитар какой-то. Вон, рядом вёдра с мусором.

Я подошёл и сразу зашёл с козырей:

— Заработать хочешь?

— А чего надо? — вроде как с ленцой ответил мужик, затягиваясь папироской. Но глаза забегали.

— Собачку полечить надо. Принесёшь новокаин, шприцы и стерилизатор, получишь… — и я показал ему червонец. — Согласен?

— Я бы и рад, но трудно… Надо спрашивать людей…

— Ну, не хочешь… — я развернулся. Нет желания просто время терять с этим болваном. Больниц много.

— Пидожды! — сразу крикнул санитар. — Погуляй тут… та мынут пять. Я мухой.

Ого, какая у человека нужда в денежных средствах! Даже вёдра оставил, не донёс до мусорки.

Я отошёл чуть подальше, к выходу со двора. Ждать пришлось недолго. Мужик выскочил из двери, придерживая рукой полу халата, в которую что-то завернул.

— Принёс?

— Да, всё готовэ, — санитар быстро подбежал ко мне. — От, держи. Стерилизатор з шпрыцамы и голкамы.

Глаза бегают, руки трясутся. Добыл с трудностями, это точно. А коробочка ещё тёплая. Скорее всего, потырил из какого-то кабинета. Я заглянул внутрь. То, что надо. Два шприца — один на десять, другой на двадцать, рядом поршни и иголки. Закрыл крышечку и спрятал в карман.

— Новокаин?

— Вот, шо було, — он протянул мне коробку, в которой до полного комплекта не хватало двух ампул, и вытер вспотевшую ладонь о халат.

— Ладно, в расчёте, — я отдал ему червонец. — Зовут как? Вдруг собачке хуже станет?

— Андрий. Горленко. Спросыш, найдуть. Добавыть бы, — заканючил он, засовывая деньги в карман брюк.

— В глаз? Это запросто.

Санитар молча развернулся и быстро пошёл к своим вёдрам.

Михаил уже не спал. Сидел, перекособочившись, на кухне, и осторожно пил чай, держа кружку левой рукой.

— Ты как? Живой? Как рана? Новокаин нашёл, шприцы, бинты, все дела. Спирт вот, питьевой.

— Потихоньку, в сортир сходил.

— Ну, давай, рану обработаем.

Промыли мы бок ночью, с помощью водки. Остальное отложили на утро, потому что толком даже забинтовать нечем было, приспособили на это разорванную рубаху, свежую, конечно, обильно смочив край остатками любимого народом напитка.

Развязал узелок, осторожно размотал повязку. Сукровица щедро пропитала ткань проступив наружу коричневатыми разводами. Михаил морщился, но терпел. Когда дошли до последнего куска, который прикрывал рану, я остановился. Остатки рубахи накрепко присохли к коже, и дёргать не хотелось, чтобы не повредить поверхность раны. Не специалист я по перевязкам, боюсь хуже сделать.

— Погоди, сейчас тёплой водой отмочим, — сказал я, и напарник кивнул согласно.

Надо было перекиси купить, которой в больничке всё промывают, она бы сукровицу быстрее расквасила, но не додумался я до такого. Придётся обойтись тем, что есть.

Кое-как оторвал, оттягивая края по миллиметру. Когда получилось, вздохнув облегчённо. А ведь это только начало. Хоть и держал Миша полотенце, один хрен на пол натекла лужица. Потом уберу. Края раны покраснели, припухли. Из середины торчали какие-то шерстинки, которые ночью я не заметил. Смотрелось это… не очень.

— Надо всё это убирать побыстрее, — сказал Михаил, глянув на свой бок. — Вишь, пулей нанесло ошмётков с одежды. Теперь гнить начнёт. Ладно, хватит лирики. Давай обколем, шевелиться надо. Умеешь?

— Видел. Но не делал.

— Главное, не бойся. Ничего сложного. Набираешь в шприц новокаин, прокалываешь кожу и осторожно двигаешь иголку вперёд, потихонечку нажимая на поршень. Действуй, Лёня, я подскажу.

Насчёт осторожно продвигать что-то вперёд, не видя, что там, опыта у меня достаточно. Я помыл руки, потом набрал новокаин в большой шприц, чуть не порезавшись при открывании ампулы. Санитар Андрий про пилочку не подумал, и пришлось просто отломить кончик. А потом долго прицеливался, чтобы не промахнуться иглой. Не думал, что это так сложно. Теперь протереть края раны чистой салфеткой, смоченной спиртом. И только после этого взял шприц. А рука дрожит, мандраж бьёт. Вдохнул поглубже и попытался успокоиться.

— Я готов.

— Сейчас, подожди, — Михаил осторожно поднял правую руку, снова морщась, и закинул её за голову. — Начинай. Да не так, не втыкай вертикально, держи шприц почти параллельно коже! По верхнему краю ребра. Коли!

Легко сказать. Сначала я пощупал, где там тот край. Потом долго выцеливал точку, куда буду втыкать иглу. А когда сподобился сделать укол, то кожу не проколол.

— Бляаааааа! — закричал Миша. — Что ж ты творишь⁈ Резче, Лёня! Давай!

Со второго раза игла с каким-то противным скрипом вошла внутрь. Я остановился, вытирая рукавом свободной руки обильно выступивший на лбу пот, а потом чуток подал поршень вперёд. Получилось вроде.

— Жжёт, собака, — прошипел напарник. — Быстрее! Ну⁈

Уж не знаю, кто из нас испытал большее облегчение, когда всё закончилось. Мне точно рубаху менять — вся пропиталась потом. Ни на одном своём деле я так не мандражировал.

Уколы помогли — Михаил вроде и задышал поровнее, и шевелился проворнее. Но это ж как заморозка у зубного — пара часов, и никакого эффекта не останется.

Напарник думал о том же. Ну да, расслабляться нечего, надо наперёд думать.

— Я подремаю немного, — сказал он. — Поезд вечером, в половине восьмого. Перед выездом ещё повторим. Чтобы хоть в поезд нормально сесть. А там как-нибудь сообразим.

Собираться нам — всего ничего. Тубусы пустые я ночью в музее бросил. Невелика потеря. Хотя, если подумать, то не стоило этого делать. Найдут магазин, выяснят, что покупали одним махом, в будущем отслеживать начнут.

А с собой барахлишка у нас — мизер. Одёжка да мыльно-рыльные прилады. Если всё в один чемодан побросать, места много останется. Такси можно взять на углу Сумской и площади Дзержинского. Даже ночью там парочка машин торчит, а уж вечером — и подавно.

К повторной процедуре я подготовился получше, чем утром. Прокипятил шприцы минут сорок, заготовил широкие полосы от хозяйской льняной простыни, чтобы туго забинтовать Михаилу грудь. По его словам, так ребро меньше шевелится, и боль, соответственно, не такая сильная.

На Южный вокзал такси нас привезло минут за сорок до поезда. Менты, конечно, бдили. Стояли у касс, документы проверяли, всё как положено. Кипиш большой, а толку мало. Вот возле кассы брони ни одного стража порядка не наблюдалось. И кассир Мише билетики подал вежливо, счастливого пути пожелал.

Возле самого вагона напарника ощутимо качнуло, но я успел его поддержать. Проводник, наверное, подумал, что ответственный товарищ хватил лишку в заботах и волнениях, тем более, что спиртом от Михаила разило неслабо. Но для нас главное, чтобы на места провели, и до Москвы не трогали.

В купе Миша, тяжко рухнув на диванчик, отдышался и начал расстёгивать пальто. Проводник заглянул и предложил чаю.

— Да, два стакана, — ответил я.

Открыл чемодан и проверил, как там поживает коробочка со шприцами. Ничего, жива. До Москвы новокаина должно хватить.

Миша позади меня чуть слышно кашлянул, а потом вдруг сказал:

— Спасибо.

Вагон дёрнулся раз, второй, и перрон за окном пополз назад.