Обменный фонд

Глава 11

Останься я стоять, то не упал бы. Так, в голове зашумело слегка, и быстро прошло.

— Ты как? — спросил Михаил. — Готов идти?

— Ага. Кстати, должок возвращаю, — и я подал ему сосательную карамельку, «Взлётную». Даже не думал, что их до сих пор выпускают.

— Спасибо, пригодится. Открывай, нечего здесь сидеть. Кстати, к тебе Сахаров приходил?

— Был. Вёл странный базар, а не слабо ли мне взять Янтарную комнату. Сразу скажу — я за такое браться не буду. Даже прикидывать. Это не сделать.

— А у меня спрашивал, как ты проявил себя и прочее. Ответил, что претензий нет, профессионал.

— На добром слове спасибо.

Делиться соображениями, что Сахарова подгоняют, не стал. Нет у меня такого доверия к напарнику. Кто знает, может, они там все друг за друга. Так что подержу мысли при себе. Целее буду.

Я приоткрыл дверь, потом распахнул пошире.

— Никого. Пойдём. Хотя, конечно, надо было либо очень рано утром, в сумерках, либо вечером, а не как сейчас.

Да, «никого» — это я про совсем уж близкие окрестности. А так, метрах в пятидесяти, население наблюдалось. Все они куда-то шли и по сторонам особо не оглядывались, но всё же мы сейчас здорово подставлялись, выходя из вроде как запертой трансформаторной будки.

— Ещё было кое-что, — добавил Михаил, когда мы уже пошли к Хлебному переулку. — Сахаров предъявлял претензии, что долго возимся.

Вот вам, пожалуйста, подтверждение моих догадок.

— Значит, надо ещё дольше делать, — не задумываясь, ответил я. — Стоит один раз поддаться на такое, условия сразу станут более жёсткими.

— Согласен. И хотят, чтобы мы их предупреждали о переходе примерно за сутки. Дабы в будущем избежать ситуаций, подобной той, что возникла со Станиславом Игоревичем.

Последнее предложение Михаил произнёс голосом Сахарова. Вернее, с его интонациями. Впрочем, и так понятно, откуда ветер дует.

— Контроля хотят больше. Пока ты им мог принести только свежий номер «Правды», никого не волновал момент переноса. Сейчас не так. И дело даже не в стоимости картин, в таком проекте пара миллионов баксов большой роли не играет. Чего-то они недоговаривают.

— Дело не в миллионах, а в уникальности, — вдруг сказал Михаил. — Ни у кого не получится купить именно этого Айвазовского. Картина погибла.

— Может, и так. Но что тогда с возрастом? Эксперт сразу определит, что картина сильно моложе. В Киев когда поедем?

— Завтра, пожалуй.

Центральный вокзал украинской столицы в общих чертах чем-то схож с современным зданием. По крайней мере, купол посередине присутствует. Но я больше никаких деталей и не припомню. Если честно, не обращал внимания.

Зато привокзальная площадь намного больше, это точно. Автобусная остановка скромно прислонилась в стороне, автомобильной стоянки нет за ненадобностью.

Основная часть пассажиров дружно потянулась на трамвайную остановку, кто-то взял извозчика, а мы нескромно пошли к такси. А что, очереди почти нет, доставят быстрее. Знать бы ещё, куда.

В ожидании пассажиров водители курили, собравшись в кружок. Несмотря на холодрыгу, все, как один в кожаных фуражках с кокардой. Красавцы.

Сегодня переговорщиком выступил Михаил. Он подошёл к курильщикам, и втиснулся в кружок.

— Мужчины, — начал он. — Думаю, только вы можете помочь мне и моему товарищу, — он мотнул подбородком, и парочка голов повернулась в мою сторону. — Мы тут приехали в командировку и нуждаемся в отдыхе. Сами понимаете, в гостинице толком не получится. А нам вдали от жён хочется… как следует.

— Ну, даже не знаю, — почесал один из таксистов затылок. — Так-то если оформлять…

— Бумаги не нужны, — остановил его Михаил. — Правда, ребята, надо помочь! В долгу не останемся!

— Не, это не к нам, — выдал ответ от всей компании худой и усатый водила. — Вон, возле трамвайной остановки попробуй. Там собираются.

Когда уже отошли, я сказал:

— Напрасно к толпе обратился. Они же там все поголовно стучат друг на друга. И на пассажиров тоже. Если кто и хотел хапнуть куш, промолчал.

— Ошибся, признаю.

— Ладно, пойдём, посмотрим, что скажут за углом.

А там с предложениями оказалось как-то не густо. Койки в частном секторе для самых непритязательных. О квартирах в центре никто и не слышал даже, что их сдают. В нас не заподозрили переодетых ментов только по той причине, что и эти бабули, наверное, тоже тесно сотрудничают с ними.

Двинулись к извозчикам. Их осталась парочка, и они, казалось, пассажиров не ждали. Сидели на своих повозках, уткнув носы в воротники.

Я решил не гадать, а подошёл к ближнему.

— Слышь, дядя, жильё найти не поможешь?

— Нашёлся племянник, — проворчал извозчик, глянув на меня. — Где, на сколько?

— Центр, недели на две. Если задержимся, доплатим. Хорошо бы со всеми удобствами и отдельный ход.

— Это тебе в горсовет с такими запросами. Там в очередь запишут. Но могу показать кое-что. Садись, чего встал?

Он поправил шапку, сдвинув её на затылок, и я увидел, что фраерок совсем не старый, лет сорок, не больше.

Мы сели на заднее сиденье, над которым даже имелся небольшой навес. Хотя сегодня он без надобности: лёгкий морозец есть, но ветра почти нет и небо ясное. Чемоданы поставили в ногах. Извозчик дёрнул поводья, лениво прикрикнув на лошадь. Та сразу отомстила, шумно выпустив газы, и неспешно пошла вперёд.

Вёз нас мужик по каким-то древним улочкам. Дома большей частью старые, этажа три-четыре, ничем не запоминающиеся. А потом вдруг выехал на большую и широкую. Экскурсия в программу не входила, а потому все молчали.

Минут через двадцать мы оказались на совсем уж запущенной улице. Довольно крутой и извилистый спуск с обеих сторон был застроен знавшими лучшие времена двухэтажными зданиями с облупленными фасадами и балконами с ржавыми перилами.

— Что-то на центр не очень похоже, — пробормотал я.

— Вон, на Нижней станции на фуникулёр сядешь, через пять минут на Владимирской горке, — махнул извозчик кнутовищем куда-то вправо. — Самый что ни есть центр, с гарантией.

Метров через пятьдесят он остановил лошадь, спрыгнул на землю, и закричал:

— Манечка!

Вскоре из двора вышла блондинка лет пятидесяти, в домашних тапках и накинутом на плечи ватнике.

— Чого крычиш, Вовчик? — спросила она, прищурив глаза.

— Вот, жильцов тебе привёз, у флигель.

— Тю, чорт! Чого крычиш на всю вулицю? Ну, ппишлы, покажу.

Мы уже слезли с повозки, а потому не отстали от довольно проворной дамы, которая почти побежала во двор.

— Тут постийте, я за ключами пиду.

Да уж, не хоромы. Возле входа по стене трещина, и не свежая, окна старые, поеденные жучком, черепица на крыше щербатая. Стёкла местами надколотые или собраны из половинок.

— Пробачайте, трохы не прыбрано, — хозяйка успела переобуться и, отперев замок, любезно распахнула дверь. — Цэ я быстро зроблю. От вам тры комнаты, правда, дальня запэрта, там вещи всяки, но остальни дви в вашому роспоряжении. Вода е, отопление пичное. Дров хватэ, не замэрзнэтэ, покажу де брать. А от и ватерклозет, — она с гордостью показала на дверь. — Тут Гробинський жыв, коммерсант, обустроив всэ як надо.

Мы подумали и согласились. Если вдруг получится найти получше, переедем. Тем более, что Манечка сама вызвалась носить нам свежее молоко и творог.

Уже и по рукам ударили, и заплатили вперёд за две недели, как Михаил, что-то вспомнив, вышел из двора на улицу. Вернулся он быстро.

— Послушайте, Мария… — он замялся, потому что отчества та не сказала.

— Та просто называйтэ, я не прывыкша, — махнула та рукой.

— Вы же здесь давно живёте?

— Та скикы помню сэбэ. Андреевский спуск, тринадцать, з рождения мий адрес.

— Это же здесь Булгаков жил?

— Венеролог? Миша? Да, — ответила она, отжимая тряпку.

Музеев в Киеве много. Каких угодно. А вот художественных три штуки. Самый главный — Киевский государственный музей украинского искусства на улице Кирова. Местная Третьяковка. Здоровенное здание с портиком, колоннами и прочими причиндалами. Естественно, мы туда сходили. Для общего развития. Богатейшая коллекция, спору нет. Даже если отбросить творения местных художников, в остатке огромное количество бесценных экспонатов. Да там одно собрание икон любого клюквенника до пяти инфарктов сразу доведёт.

Но соваться сюда вдвоём нет никакого смысла. Здесь явно не сонный сторож, а несколько охранников. Шанс есть исключительно с поддержкой изнутри. Даже искать не буду. Оно мне надо? В нашем списке этот объект отсутствует, и слава богу.

Два оставшихся — Киевский музей русского искусства и Музей Ханенко находятся на одной улице! Кем был Чудновский, не знаю, но она его имени. С точки зрения проникновения и ухода на первый взгляд — кошмар. На все остальные — тоже. Русское искусство ещё и обнесено по периметру решётчатой оградой, довольно высокой, что значит дополнительное время на её преодоление.

Только и счастья, что парк через дорогу, из которого можно вести наблюдение. Летом, когда зелени много, это устроить легче, но посмотрим, что тут с освещением.

— Ну, что скажешь? — спросил Михаил, когда мы прошлись по этой самой улице Чудновского.

— Глаза боятся, руки делают, — попытался пошутить я. — Вижу помехи — забор, движение по улице. Но спешить некуда. Надо заходить и всё осматривать.

Три дня я бродил мимо музеев, кружа вокруг них по улицам и пытаясь понять, как туда лучше зайти, а потом выйти. Второе, естественно, важнее.

В отличие от Минска, здесь всё ещё витал дух богатства, жившего на этих улицах. Строили на совесть. Никаких сарайчиков и заборов, держащихся на соплях. И не только с фасада. Во дворах даже будки дворников поражали основательностью стен.

Много времени я посвятил парку, который отделял от дороги почти двухметровый крутой склон. Почему-то мне казалось это важным, я наносил на карту города чёрточки, обозначавшие ступеньки, и считал лавочки. С утра до вечера здесь гуляли десятки студентов, так что примелькаться я не боялся. Кроме того, аллейка вдоль улицы освещалась крайне плохо, почти никак. Три фонаря на квартал не в счёт. Плюсик для Михаила, который придёт сюда поздно вечером.

Нормальный путь отхода я видел только один — мимо главного корпуса университета. Если пройти через парк на Владимирскую, то упираешься в красный фасад, справа и слева от которого есть ворота. Держат их закрытыми, но перед походом, на всякий случай, я их открою, и тогда можно пробраться к ещё одному парку.

Убегать дворами на Пушкинскую? Самый очевидный вариант, я видел пару мест, где получится пройти, но в случае чего пойдут нас искать именно там.

Наконец, я собрался с духом и пошёл внутрь. Сначала в музей русского искусства — просто он ближе, если идти от Верхней станции фуникулёра.

Жил промышленник Терещенко, в чьём доме организовали музей, ни в чём себе не отказывая. Огромный особняк в центре города, в нём прислуги, наверное, десятка три держали. Нет ни сантиметра поверхности, о котором можно сказать «а вот здесь сэкономить пытались». Хорошую жизнь прожил, ничего не скажешь.

Первый этаж — как обычно, мечи, сабли, горшки, пояса и кресла. Ну и гобеленов до кучи. Я прошёлся по залам, больше высматривая дверь служебного хода. Не на что мне тут глазеть.

Возможностей для входа пока две. И со двора к ним в темноте просто подойти, там довольно глухие закутки. Освещены, но недостаточно. Пока буду держать их в уме.

Второй этаж — сплошь картины. Старые, новые, на любой вкус. Разбиты по залам, типа здесь Западная Европа, а там — Россия, девятнадцатый век. Пусть Михаил ходит и высматривает, что где висит. Мне голову только этим осталось забивать.

На третий этаж, к запасникам, пройти с наскоку не удалось. Стоило мне направиться к лестнице, кто-то прокряхтел у меня за спиной: «Товарищ, туда нельзя! Это служебная лестница!». Только что ведь не было никого! Прошаркала мимо меня старушка-смотрительница, села на стул, достала из узелка вязание — и всё. Засела надолго. И что её сюда понесло? Сидят они не в каждом зале, одна бабуля на два, а то и три помещения.

Я даже подумал, что если бы нам сделали заказ на одну картину, совершенно спокойно можно провернуть это и днём. Навык освобождения от рамы и подрамника у нас имеется, уложились бы в пять минут. Только вот у нас не одно полотно, а штук шесть в планах, и никто не даст нам это сделать.

С Мишей мы почти не виделись. Его время ночь, моё — день. Уж не знаю, о чём думала Манечка, глядя на наш посменный отдых, но молчала, ничего не спрашивала. Наверное, давно усвоила, что лишнее любопытство до добра не приведёт. И в вещах не рылась — все незаметные меточки, которые я оставлял, когда мы уходили вдвоем, никто не трогал. А если приплюсовать свежее молоко и творог к завтраку, то она у нас вообще — золото, а не хозяйка.

Результаты ночных дежурств Михаила радовали, но не сильно. В русском искусстве два сторожа, обходы каждые полчаса, если один и спит, то второй в это время бдит. Кто знает, может, им после Минска хвоста накрутили, но теперь так. В музее Ханенко охранник один, но он тоже не прекращает бдеть среди ночи.

И самое обидное — милицейский наряд, приезжающий как по часам — вскоре после полуночи и примерно в четыре утра.

— Дело — дрянь, — выдал я заключение. — Понятно, что единственное разумное окно у нас с часу до трёх. А я хочу взять оба музея за раз.

— Да ты что? Очумел? Как ты себе это представляешь?

— Шутка, — улыбнулся я. — Мало того, что такое не для нас двоих, так еще и совершенно ненужный риск. Возьмем один музей, потом, когда всё успокоится, вернёмся. Куча запасных вариантов — Харьков, Одесса. И вторая половина списка. Даже если весной приедем, успеется.

— Я уже думал, у тебя с головой не всё в порядке, — облегченно вздохнул Михаил. — Но какой музей тогда?

— Брось монетку. Оба хуже.

— Как скажешь, — не стал спорить Михаил и достал пятак. — Орёл — русское искусство, решка — Ханенко.

Честно говоря, даже не смотрел. Ничего судьбоносного, просто выбор. Выпал орёл.

— Тоже вариант. Потому что если бы взяли Ханенко, весной в этом уже три сторожа и милиция с собакой сидеть будут.

— Почему не сказал?

— Так я тебе и за Ханенко десяток причин придумаю. Давай завтра еще раз сходим днём, посмотрим, прикинем на местности. А потом будем решать, когда пойдём.

На втором этаже нас ждал неприятный сюрприз. Репин, который висел у входа в зал, исчез. Вместо него повесили Николая Ге, художника, наверное, просто замечательного, но в нашем списке отсутствующего. Мне портрет мальчика понравился, лицо такое живое, рубаха тщательно выписана. Но нам нужен Репин.

— Унесли. Реставрация, выставка, плановый осмотр, что угодно может быть. Решили экспозицию обновить, в конце концов, — объяснил я, как большой знаток музейного дела.

— Что за осмотр? — вцепился в термин Михаил.

— Оценить состояние холста, краски, лака. Протереть специальным составом.

— Блин, вот засада.

— Ничего страшного, в инвентарной книге всё записано. Найдём. Давай-ка на первый этаж, я двери посмотрю, а ты комнату сторожей. Сегодня ночью нам это пригодится.

Мы решили, что надо как следует отдохнуть перед походом. Нового ничего не увидим, а за Репина переживать незачем — заглянуть в запасники всё равно придётся, потому что нужный нам Айвазовский в экспозиции отсутствовал изначально.

Из музея до дома на Андреевском спуске совсем недалеко. Неспешным шагом с полчаса. По Владимирской мимо Софийского собора до Андреевской церкви — и вниз по брусчатке. По дороге зашли в пирожковую и съели по три пирожка с капустой. И еще с собой взяли. Вечером можно с чаем. А если положить на горячую плиту, то совсем хорошо.

Дома я растопил остывшую печку. За всё заплатили, так что нечего на топливе экономить. Не знаю, как тут коммерсант Гробинский с семьей жил, может, у него из окон не так дуло, а у нас стоит пару-тройку часов пропустить, и во флигеле довольно свежо становится. И это еще плюсовая температура на улице. А зимой?

Проснулся я уже в темноте. Подумал, стоит ли вставать. Через несколько секунд Михаил перестал сопеть и совершенно не сонным голосом сказал:

— Пора собираться, наверное.