Обменный фонд

Глава 12

У меня каждый раз как первый. Нет никакой привычки. Уверенность с годами появилась: я хорошо знаю, на что способен. А азарт не пропал. Просто каждый раз опыт приходится прикладывать к чему-то новому.

Освещение уличное в Киеве, даже в центре — прямо на радость всяким деятелям, не желающим палиться. Слабенькие лампочки на столбах выдирали из темноты совсем уж куцые клочки. Обойти их, чтобы никто не видел — дело пустяковое.

А улица Чудновского — и вовсе гимн экономии электроэнергии. В парковой аллейке три фонаря на квартал, да во дворах одинокие лампочки местами. Красота, да и только.

Электричество в музей русского искусства идёт с разных сторон, я так и не разобрался в хитросплетении проводов. Дёрнешь сейчас один, а окажется, что не всё обесточил, а проложен кабель от соседнего здания. Полной надежды на успех этой затеи нет. Но мы попробуем.

Кстати, телефонные провода собраны в кучу и точно спрятаны под землю до самого музея,, выходят на поверхность в хорошем месте, так что перерезать их — совсем ерунда.

На место мы прибыли вскоре после полуночи и на углу Чудновского и бульвара Шевченко разделились: Михаил отправился на лавочку напротив фасада, следить за обходами и визитом милицейского патруля, а я пошёл сначала к университету, на Владимирскую, где аккуратненько отпер и одни ворота, и другие. Пусть будет, есть не просит.

Когда путь к главному входу в университет оказался свободен, я пошёл по бульвару назад. Здесь, если свернуть во дворы, имеется скромная калиточка, наверняка предназначавшаяся для прислуги. Сейчас она почти не используется, просто стоит закрытая на замок. Как и ворота неподалёку, но они нам не нужны. Визит на грузовике сегодня не планируется.

Что радует — калитка находится у глухой стены, ни одна душа не сможет случайно увидеть, как в темноте некто возится с замком, а потом уходит.

Вернёмся мы сюда скоро, как только доблестная советская милиция скроется за поворотом.

Михаил сидел на лавке в аллейке. Если бы не мешок с тубусами, его можно было бы принять за загулявшего мечтателя. Или просто уставшего пьяницу, который набирается сил перед финальным рывком к дому. Кстати, настоящие гуляки прошли по бульвару Шевченко от университета, когда я возвращался от калитки, и мне пришлось ждать, пока они, громко смеясь над каким-то анекдотом, повернут на Пушкинскую.

— У меня готово, — сообщил я, приземляясь рядом с напарником.

— Только что закончили обход второго этажа, — сказал Михаил. — Вдвоём ходили, судя по фонарям. Не сачкуют.

— Ага, мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, — вспомнил я детский стишок.

— Ждём ментов и начинаем. Зябковато тут сидеть.

— Согласен.

Интересный факт: только что Михаил следом за мной начал называть милицию ментами. До этого, вроде, произносил исключительно полный вариант. Да, капля камень точит. Это он начинает привыкать к роли музейного вора? Или просто так произносить короче?

И мы посидели, молча рассматривая тёмный фасад бывшего особняка Терещенко. Я, например, пытался угадать, куда выходили окна спальни фабриканта — во двор или на улицу? О чём размышлял Михаил — не знаю, он тоже делал это молча.

Патруль приехал к музею без четверти час. Мы посмотрели, как один из ментов вылез из машины и подошёл к входной двери. Там его уже ждал охранник с фонарём. Открывать не стал, немое свидание через стекло прекратилось спустя пару секунд. Если бы не сегодняшняя наша вылазка, смотришь, спустя месяц-другой, бдительность притупилась бы. Но нет, постараемся не загубить столь ценную инициативу. Народное добро надо охранять как следует.

Машина тронулась с места, доехала до бульвара, повернула налево, а потом ещё раз туда же на Владимирской. Сделав таким образом круг вокруг парка, они скрылись в ночи. Через минуту даже шум мотора стал не слышен.

Встали мы одновременно, не глядя друг на друга. Пора. Михаил быстро пошёл по аллейке к ближайшему спуску. Вот мешок мог бы и с собой прихватить. Я ещё инструменты тащу.

И правда, холодно. Вроде сидели недолго, а ноги как деревянные. Ничего, сейчас должны в тепло попасть.

Такое впечатление, что электрические провода, которые порвал напарник, питают что-то другое. По крайней мере дежурное освещение в музее даже не мигнуло. Ничего, это не повод для расстройства. Телефонные провода Михаил разрезал походя, почти не останавливаясь. Позёр. Я бы точно посмотрел, всё ли получилось как надо. Ладно, моё дело — дверь.

Подозреваю, что со времён, когда здесь проживал господин Терещенко, никто замки не менял. Другой бы спорил, я не буду. Если мне облегчают работу, против выступать как-то глупо. Немного времени, чтобы зацепить штифты — и готово. Мне даже показалось, что совать внутрь самоимпрессию, отмычку для сувальдных замков, — слишком большой комплимент для этой поделки. Наверное, любая болванка для ключа справилась бы запросто.

— Поехали, — сказал я, отступая назад и пропуская Михаила.

Сейчас, наверное, самый стрёмный момент. Мы не знаем, где сейчас находятся сторожа, и вместе ли они. А ну как мы выскочим, а один из них решил сходить в туалет и пропустит всё шоу?

Я пропустил Михаила вперёд и прикрыл дверь. Только после этого включил фонарик на самую маленькую мощность.

Напарник осторожно прошёл по коридору, остановился перед следующей дверью и прислушался.

— Точно вдвоём сидят, — прошептал он. — Анекдоты травят. Давай, пока они ржут и ничего не слышат.

Но вскрывать замок не пришлось — его просто не закрыли. Вот тебе и повышенные меры безопасности.

— Готов? — спросил я, дождался кивка, и резко открыл дверь. — Пошёл!

Михаил промчался мимо меня, чуть зацепив плечом. Сейчас уже таиться смысла не было — до поста сторожей тут десять шагов, обычных. Семь метров. И секунды не пройдёт.

— Быстро встали! Руки за голову! — крикнул напарник.

Когда я подошёл, Михаил уже скомандовал:

— На колени! Ну⁈

Оба сторожа опустились на колени. Один, что помоложе, быстро, второй, совсем старик, кряхтя, уцепился за край стола, и тяжело рухнул на пол, глухо стукнув коленями.

Ну вот и хорошо. Я до последнего момента опасался, что дело дойдёт до стрельбы. Не знаю, насколько далеко готов зайти Михаил. Судя по тому как он себя ведёт, особенно сейчас — краёв он не видит.

Напарник связал охранников очень быстро. Когда он закончил, стало понятно — без посторонней помощи им не освободиться. Даже пошевелиться — и то будет трудно.

Побежали на второй этаж. Надо действовать очень быстро. Мы не знаем, вдруг в схеме охраны присутствует звонок раз в час, мол, всё в порядке, граница на замке, враг не пройдёт. Сторожей спрашивать смысла нет — соврать им проще всего, ведь проверить их слова невозможно.

Четыре объекта в двух залах. Работали мы вместе, не отвлекаясь ни на что. Я дёргал крепёжные гвоздики из подрамников, Михаил освобождал картины от рам и сматывал на вал. Немного притормозили только раз, когда хост крепился деревянными колышками. Они, собаки, сильно рассохлись, и пришлось тупо выковыривать их. Но за двадцать минут справились.

Наступила очередь запасников. Вот здесь я впервые столкнулся с относительно неплохим замком. Вроде и обычный сувальдный, но пластины никак не хотели становиться на место. Провозился с ним непростительно долго, хотя Михаил молча стоял рядом и под руку не говорил ничего. Кто знает, может, надо было разделиться? Но мы договорились делать всё в таком порядке, метаться поздно.

Порядок в запасниках поддерживался — никакой пыли и ящиков под ногами. Инвентарная книга на месте, картотека тоже. Карандаши заточенные в стаканчике на столе. Хранитель даже обернул обложку папиросной бумагой, и сделал это явно недавно: страницы, особенно в начале, уже со слегка истрёпанными краями, а обложка белоснежная.

Репин нашёлся сразу, в последних записях, а вот какого-то Маковского пришлось искать в картотеке. В спешке мы вытащили не ту картину, но догадались сначала сверить номер. Так я и не узнал, что мы чуть не ухватили по ошибке. Может, какого-нибудь Ван-Гога. Да и пофиг, кто бы там ни был, запросили Маковского, принесём именно его.

Когда мы уже выходили, я заглянул к охранникам. Молодой лежал спокойно, только сопел обиженно, а вот дед мне не понравился: бледный, с каким-то синюшным румянцем, дышит тяжко. Не успел я даже ничего подумать, как Михаил отодвинул меня в сторону, подошёл к лежащему старику и разрезал верёвки, стягивающие его руки. А потом кивнул на дверь. Я подхватил мешок и взвалил его на плечо. Осталось самое трудное — уйти.

Приоткрыв ту дверь, через которую мы зашли, я прислушался. Вроде тихо, но не нравится мне что-то. Вот по бульвару проехала какая-то машина, и… не знаю, кажется мне, или я действительно услышал невнятное бормотание. Может, ветер шумит. Вроде и затихло, так и оставшись намёком, но я повернулся к Михаилу и мотнул головой. Пойдём по запасному варианту.

Самый наглый ход иногда оказывается самым правильным. Потому что никто не ждёт его, отметают как слишком очевидный. Если на улице засада, то они наверняка перекрыли все служебные выходы — такие незаметные и будто зовущие злодея: давай, дружок, сюда. И, если на бульваре Шевченко или на Пушкинской засада, то у главного входа в музей — вряд ли.

Это не американское кино, где к месту ограбления съезжается вся полиция страны и перекрывают все дороги в пять рядов. Если допустить, что из музея не поступил доклад, какие действия ментов? Пошлют наряд разобраться. Те и попрутся проверять округу. Поэтому я просто взял висящий на гвоздике под надписью «Гл. вход» ключ и пошёл к двери.

Ну, здесь точно, враг бесшумно не пройдёт. Поперёк входа заложен здоровенный брус. Так что только с выносом двери, не иначе.

Через минуту я аккуратно приоткрыл дверь и прислушался. Ничего.

— А теперь — ходу, Миша, — прошептал я и побежал через дорогу.

Никаких криков «Стоять!!!» сзади и топота сапог. Только наши торопливые шаги по едва освещённым дорожкам. Вот по бульвару Шевченко проехала машина со стороны университета, но не затормозила, покатила в ночь по своим делам.

Идти до Владимирской по парку метров триста, особенно если срезать углы по жухлой траве газонов, как это делали мы. Остановились только на самой кромке, когда между нами и тёмной громадой здания главного корпуса осталась одна брусчатка.

Самый короткий путь — повернуть направо и идти до Андреевской церкви, а потом вниз. Конечно, и ещё при этом повесить на грудь табличку «Это я обнёс музей». Нет никакой гарантии, что не встретится патруль, или бдительные граждане не стукнут куда надо о подозрительных личностях с мешком, шастающим среди ночи.

Так что мы пересекли Владимирскую, прошли в открытые ворота, и через несколько минут уже шагали по другому парку. А из него по окольным улочкам — на Смирнова, который киевляне упорно продолжают именовать Вознесенским спуском. Ну и ночная прогулка по Подолу. Весело, конечно, и познавательно. Зато гораздо безопаснее, и это перекрывает все неудобства.

Ночной жизни в городе почти нет. Большей частью население в койках, смотрит сны, и путешествие наше прошло практически в одиночестве.

— Ты извини, но деда я освободил, чтобы он там на полу не кончился, — сказал Михаил, когда мы уже шли по тёмным переулкам Подола.

— Да ты мог спокойно всех развязать, ничего бы это не изменило, — ответил я. — Руки-ноги у них затекли, пока они там валялись, броситься на нас не вышло бы. Телефон не работает, тревожной кнопки нет. А старика сейчас посадят, и помрёт он в тюрьме или на этапе.

Напарник только тяжело вздохнул.

— На-ка, вот, мешок лучше понеси. Мне уже всю спину отбило этими тубусами, — добавил я.

Во двор я зашёл первым и случившееся наблюдал не с самого начала. Михаил сзади вдруг странно ухнул, а потом я услышал, как что-то большое упало на землю, а вслед за этим так знакомо затарахтели тубусы в мешке.

Напарник мой лежал лицом вверх и его неслабо колотил припадок. Добра этого я насмотрелся достаточно. Поэтому сразу опустился на колени и схватил голову, чтобы он не разбил её, когда очередная судорога приподнимет, а потом бросит вниз.

Закончилось всё довольно быстро, но в себя он не пришёл, просто задышал ровно, и глаза под закрытыми веками забегали как во сне. Всю эту красоту я наблюдал в боковом освещении от упавшего фонарика, которым Миша подсвечивал себе дорогу.

Блин, вот только этого мне и не хватало. Кто там вспоминал стишки про санитарку Тому? Получай, что просил. Я взял напарника подмышки и потащил к флигелю, благо, до него оставалось совсем немного, шагов пять.

Уже открыв дверь, я посмотрел на Манины окна. Темно, не светится. Вот и хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Вроде и нет в падучей ничего преступного, но время нашего появления, плюс непонятный груз… Мало ли что баба сболтнёт, даже без всякой задней мысли.

Втащил Михаила внутрь, и вернулся за мешком и фонариком. С напарником хуже не будет, а следы скрыть лучше побыстрее. В комнате я раздел Мишу и уложил на кровать. Беглый осмотр привёл к обнадёживающим результатам: голову не разбил, язык не прокусил, штаны сухие. Сейчас он должен поспать, а потом проснуться и удивиться. Про припадок болезные не помнят никогда.

Самое стрёмное, конечно, когда припадки идут один за другим. Но я гнал от себя эту мысль, чтобы не приманить лихо.

Вместо лечебного сна Миша вдруг резко сел на кровати, а потом и встал на ноги.

— Ого, быстро ты, — заметил я. — Как здоровье? Голова не болит?

Но напарник ничего не ответил, а вдруг ринулся к двери.

— Давай, болт, не сиди, скорее тащи пулемёт! Не видишь? Что ж ты разлёгся?

Ага, Болт — это его корефан, а не железка. И у нас тут вторая серия дивного кино под названием «Сумерки». И это не хрень про вампирцев, а когда клиент после припадка начинает метаться и ничего не понимает. Тут в наших условиях выход один, как в камере — свалить и привязать к кровати. А потом остаётся ждать, когда пройдёт.

Уложил я Мишу не сразу, пришлось немного помучиться. В ход пришлось пустить даже подштанники, рубахи и простыню. Страшнее второго припадка ему сейчас уже всё равно ничего не светит. А вот нам — ещё как.

Очухался Михаил часа через три. Что он там гнал — неважно, помнить не будет. А вот когда затих и уснул, я успокоился. Но развязывать не стал, на всякий случай.

Потом знатно протопил печку, так, что жарко стало, и меня тоже сморило. После такой весёлой ночки, в первую очередь, хочется поспать. Поэтому пробуждение напарника пропустил.

— Эй! Что за хрень? — разбудил меня голос Михаила. — Кто привязал? Ты, Лёня?

— Сейчас развяжу, — проворчал я.

— Что случилось хоть? — продолжал доставать Миша, пока я его освобождал от пут.

— Я так понимаю, раньше припадков у тебя не было?

— Что ты городишь? Какие, нафиг, припадки?

— Эпилепсия, болезнь такая есть. Слышал?

— У меня? Да ты… — и он вдруг замолчал. Дошло.

— Первый раз?

— Я же служил. Не было. Иначе меня бы из армии попёрли в три секунды.

— Думаю, тебе стоит там, у нас, показаться в больничке. Узнать, откуда ветер дует.

— Да понятно… Но как? — схватился за голову Михаил.

— Не знаю. Ясен перец, никому не скажу. Дело это только твоё.

— Который час?

— Восьмой. Утра, конечно.

— Слушай, соберёшь барахло наше? Что-то у меня слабость… Полежать бы. Извини. Просто поезд в два часа, нам бы на него, чтобы побыстрее…

— Отдыхай, сделаю.

На вокзале милиции нагнали — будто ждали поезд если не с вождём, то с Кагановичем точно. И шмонали всё, что больше дамской сумочки. Из-за этого движение застопорилось, на досмотре встали очереди, но вместо возмущённых воплей народ только тихо гудел. Разве что мелкие детишки плакали кое-где.

Михаил ехал в гражданке, форму надевать не стал. Хотя она и лежала в чемодане — сам видел, когда собирал вещи. Под кителем и шинелью притаились рядком тубусы. Впрочем, нет, сапоги. Их он обул. Но сейчас полстраны так ходит.

В очередь напарник влезать не стал. Он двинулся, раздвигая толпу, и никто даже не попытался его остановить.

— Вы куда, гражданин? — кинулся наперерез ему молоденький мент.

— В кассу брони, — махнул перед его глазами ксивой напарник. — Этот товарищ со мной.