Обменный фонд

Глава 2

Ночью я проснулся, и поначалу очень удивился, почему в камере выключили свет. И лишь спустя несколько секунд до меня дошло, что теперь освещение я могу врубать по своему желанию. А мне хотелось лежать в темноте. Как человеку. Надолго это? Не знаю. Но пока есть — хорошо.

Качок номер два явился с утра почти неожиданно. Шаги в коридоре я услышал, потому что в квартире шумел только холодильник. Тем более, что охранник не особо таился, и я слегка напрягся в ожидании. Вот он сунул ключ в замок, дернул — и ничего, открыто там. Наверное, удивился. Потом повернул дверную ручку, и явился на пороге.

— Готов? Пойдем, — сказал он, и пошел к лифту.

Я кобениться не стал, и двинулся следом. И даже запер квартиру оставленным в замке ключом, и прихватил с собой. Отдал уже в лифте. Охранник сунул его в карман, даже не глянув. Прогибает, гад, смотрит, не взбрыкну ли. Потому что по понятиям мне запирать замок не следовало. Но мы не в тюрьме, а на воле.

Во вчерашнем лендровере больше никто не ехал, и я сел на заднее сиденье. Сначала хотел слева, за водителем: мне так привычнее, да и наблюдать за мной оттуда неудобно. Про камеры, впрочем, забывать не стоило. Но охранник, увидев, куда я направился, только молча ткнул пальцем на правую сторону. Опасается, что я ему на шею удавку накину по дороге? Так мне мокруха не по масти. Но пусть боится.

Привез меня качок номер два на какую-то дачу, но не старую, слепленную из дерьма и палок, а современную, двухэтажную, с хозпостройками, в которой можно жить круглый год. И рядом по улице стояли похожие, побольше и поменьше, но все — новоделы.

Сахаров сидел в большой комнате на первом этаже, за круглым столом, делал вид, что работает с бумагами. На самом деле он пил чай. И ел блинчики. С творогом вроде.

— Присаживайтесь, Леонид Петрович. Если хотите — возьмите чашку в шкафу, угощайтесь.

— Благодарю, — ответил я, но только сел на стул напротив Сахарова, опустив руки на колени.

— Какое у вас образование? — поинтересовался он, допив одним глотком чай, и отставив чашку в сторону.

— У вас же дело моё, там написано, — ответил я, глядя, как он вытирает руки льняной салфеткой. — Неполное среднее. Школу не закончил.

— И что, потом — ничего? Говорят, многие во время отсидки даже в институтах учатся.

Говорят… Вот уж чему не верю, что ты про меня не попытался всё узнать заранее.

— Так, всякое… по верхам. Никакого системного образования не получал.

— Интересы какие-то есть? Кроме скобяного промысла? Тут вы профессионал, спору нет.

Ишь как завернул, по-старинному. Смутить хотел? Или так, повыпендриваться?

— Нет особых интересов. Читать люблю, всякое. Что под руку попадется.

— Иностранные языки?

— Нет. Нужды в них не имел.

— Ладно, будем считать вступительную часть законченной, — сказал Сахаров и пододвинул к себе папку.

— Перед тем как продолжим, Андрей Дмитриевич, — влез я в его подготовленную речь, — велите своим, пусть мне одежду выдадут. Трусы, носки, обувь. У меня сменки нет. Мыльно-рыльные, опять же — ни побриться, ни зубы почистить. Не знаю, где вы меня держать собираетесь, но там, где я ночевал, холодильник пустой. Пиццу я утром доел.

— Хорошо, — без паузы, ответил начальник. И сказал это, козёл такой, будто от мухи отмахнулся. — Всё сделают. Обеспечим необходимым. А сейчас прошу за мной.

Отвел меня Сахаров в небольшой флигелек во дворе. Или это гостевой домик? Хрен его знает, как это у них по-богатому называется. Короче, примерно шесть на восемь, с двумя отдельными комнатами. Там сидел старичок-боровичок — такой, будто из детского фильма давних времен: с седой профессорской бородкой, лохматыми бровями и пушком вокруг громадной, почти во всю голову, лысины. И одет соответствующе — в старомодный двубортный синий костюм в мелкую полоску с потертостями на больших лацканах и воротнике, и накрахмаленную рубаху с широким черным галстуком.

— Вот, Федор Матвеевич, ученик ваш. Вручаю, — с совершенно неожиданным почтением сказал Сахаров, постоял несколько секунд, и ушел.

— Ну-с, проходите, — чуть недовольным голосом, никак не вязавшимся с умильной внешностью, произнес старик. — Работа нам предстоит большая, времени на политесы нет совершенно.

Комната, конечно, обставлена недавно — вон, царапина на полу довольно свежая, не затертая. Значит, книжный шкаф этот древний притащили на днях. Возможно, и всё остальное тоже. Старались создать стиль годов тридцатых. Этажерка в углу… я такую в детстве последний раз видел.

— Начнем с главного, Леонид, — заговорил старичок. — А именно: с денег.

Интересное вступление. Значит, кроме этого еще что-то будет?

Федор Матвеевич совершенно неинтеллигентно пододвинул ногой старый кожаный портфель, поставил его себе на колени, порылся внутри, и достал кляссер для монет. Небольшой, в таких обычно держат обменный фонд, ходовое барахло всякое.

— Монеты, — сказал он, открывая обложку и вытряхивая содержимое из ячеек, не переживая, что на предметах могут появиться царапины. Не нумизмат, короче.

Монетки оказались отечественными, старыми и потертыми. Такие в карманах таскали, и долго. Медь — копейка, две, три, пятачок, и серебро — гривенник, пятнашка, и двадцать. Мелкие похожи на те, что ходили и в конце советской власти, а на белых цифры угловатые и в рамочке. Год чеканки — сороковой, а гривенник — сорок первого года.

— Изучить, запомнить. В том числе и на ощупь. Чтобы не глядя мог из кармана тридцать семь копеек достать.

Поначалу задание показалось пустяковым. Но быстро выяснилось, что только казалось. Гривенник и двушка путались в пальцах, а три копейки я раз за разом вытаскивал вместо двадцати, и даже рамка вокруг цифр не спасала.

Я нагрузил карман мелочью и по команде старого кренделя пытался собрать нужные суммы. Провал, и следом еще. Федор Матвеевич морщился каждый раз, будто у него ныл зуб.

Минут через пятнадцать он сказал, глядя куда-то в сторону:

— Ну если с этим так, то дальше вообще говорить не о чем.

И у меня сразу получилось, будто я ждал этого раздраженного шипения. А потом снова провал. И удача.

— Ладно, давайте дальше. Тренироваться надо, чтобы монетки эти кончики пальцев узнавали с первого касания. Теперь купюры. Рубль, три и пять. Шахтер, красноармейцы и лётчик. Размеры разные, обратите внимание…

Часа через три, когда мы закончили с деньгами и документами предвоенного СССР, у меня голова пухла от облигаций займа третьей пятилетки, профсоюзных билетов и значков «Ворошиловский стрелок». Дед ушел, что-то недовольно ворча под нос, а я с ненавистью смотрел на горстку мелочи, оставшейся на столе. На кой мне все эти знания, я не спрашивал. Заказчику виднее. А моё дело маленькое. Ради свободы я готов и не такое запомнить.

Обедом покормили на месте. Вернее, в соседней комнате, поменьше размерами, похожей на жилую. По крайней мере мебель там стояла вполне современная: стол и два стула, платяной шкаф да диван. С виду всё дешевое и простое. Из «Икеи», скорее всего. В углу дверь такая же убогая, в санузел, наверное. Я бы в такой квартире работать не стал: с порога видно, что брать здесь нечего. А ворошить банки с крупами на кухне и грязное белье в ванной ради грошовой заначки — себя не уважать. Среди терпил ходят легенды, что кому-то случайно залезшие к беднякам воры денег на еду оставили, но я таких робингудов в жизни не встречал. И сам бы вряд ли на это сподобился. Если у вора какие-то чувства к обворованным остаются, значит, ошибся он с выбором. В учителя надо было идти.

Еда оказалась под стать мебели — ерунда из фастфуда в пенопластовых судочках и одноразовом стаканчике. Но после зоновской жрачки носом крутить нечего, ешь, что дают. Я съел всё. И даже чай из пакетика допил, бросив в него все три кусочка сахара, чтобы добро не пропадало.

На прием пищи мне отпустили целый час. Я пересел на диван и просто расслабился: после деда не хотелось ничего, лишь бы отстали. Отвыкли мозги от таких нагрузок.

— Чего разлегся? Ждать себя заставляешь!

На пороге комнаты стоял прежде не виденный парень. Судя по взгляду и выражению лица — из охраны. На большее у него способностей не хватит. Так и будет всю жизнь турникетом командовать. Я вставать не спешил. Даже позу не поменял, так и продолжал смотреть на него.

— Ждут тебя уже, — не так уверенно повторил он.

— Иду, — кивнул я.

В соседней комнате сидела дамочка лет сорока с копейками. Такая, из породы молодящихся. Им всё кажется, что если на рожу побольше штукатурки намазать, то и возраст будет начинаться не с четверки, а то и пятерки, а с троечки, или даже с двоечки. Но шея и руки соврать не дают почти никогда.

— Здравствуйте, — встала она с того трона, с которого совсем недавно меня гнобил Федор Матвеевич. — Леонид, да? Меня зовут Вероника Григорьевна.

Голос мягкий, чуть не убаюкивающий. Три слова послушаешь, и кажется, что и его обладательница такая же — добрая и заботливая. Как правило, наоборот. Хотя мне-то что? Сейчас научит еще чему-нибудь, да и пойдет по своим делам.

— Рад знакомству, — ответил я.

Неуклюже получилось, у меня даже язык с непривычки запнулся от таких слов. Светские беседы — совсем не моё.

На этом приятности в общении и закончились. Вероника эта вручила мне тетрадку, ручку, и заставила записывать всякое. Опять про СССР перед войной. Вожди, их имена с фамилиями, какие посты они занимают, и чем раньше рулили. Фильмы, песни — это она с примерами фигачила, на ноутбуке показывала. Потом газеты, журналы. И тоже — что в них пишут, да кто.

Я честно корябал ручкой, заполняя страницу за страницей, и даже не надеясь запомнить всю эту лабуду. Потом придется перечитывать и заучивать, ведь дамочка, как и дед, сегодня рассказали, а завтра спросят. И доложат Сахарову, или кому еще. Поэтому я не волынил, честно старался запомнить. Ведь зачем-то этих людей нашли, пригласили, чтобы они сделали из меня специалиста по предвоенному Союзу. Сказали бы, для чего это надо, учиться получилось бы проще. А так, с бухты-барахты, без смысла, заниматься всем этим не очень интересно.

В конце Вероника провела опрос, как она сказала, «чтобы выяснить усвоение материала». Из вождей я уверенно запомнил только Сталина с Берией, да Кагановича назвал, хоть и спутал его поначалу, как оказалось, с Молотовым. А остальные все — на одно лицо. А запоминать физиономии — не моя сильная сторона. Про что в газетах писали, кое-как рассказал. Да и то, дамочка картинно вздохнула, и выдала, чуть не слово в слово воспроизведя наказ Федора Матвеевича:

— Надо всё повторять, Леонид. Вы уж постарайтесь. Я вам оставляю ноутбук — умеете ведь пользоваться, да? До завтра еще несколько раз посмотрите хронику, отрывки из фильмов, песни послушайте. До той степени, когда нынешние из головы уйдут, а останется одна «Рио-Рита». Понимаете? Времени мало, я и так вам по верхам даю. Вот, на рабочем столе папочка, видите? — она снова повернула ноут ко мне. — Ладно, до завтра.

Я глянул на ходики, висевшие на стене. Половина четвертого, а я как тряпка выжатая. Закончилось уже на сегодня? Или еще какие мучения ожидают?

Встал и вышел в соседнюю комнату. Там точно оставалась бутылка минералки. Вот чего мне сейчас не хватает. Конечно, чай или кофе лучше пошли бы, но там даже воду вскипятить не в чем. Ага, вот она, не делась никуда. Без газа, хорошо. Свинтил крышку и присосался к горлышку.

— Вот, вещи привезли, — раздался голос с порога.

Ага, этот хлопчик тут уже отметился. Я продолжил пить, махнув ему рукой, мол, заноси. Пакетов оказалось неожиданно много. Охранник сгрузил их возле дивана, потом вышел и принес еще.

— Холодильник поставят сегодня, — объявил он.

— Так я здесь остаюсь?

— Сказали разместить в этой комнате.

Наверное, после армейки попал в сторожа, до сих пор как на плацу отвечает. Мне, в принципе, не важно. Покатушки с качком номер два — не самая крупная радость в моей жизни.

В пакетах нашлось всё, что я просил, и даже больше. Джинсы неведомого производителя, треники, две футболки, пара рубах, три смены белья, кроссовки, оказавшиеся чуть великоватыми, но зато нигде не жмут. Зубная щетка, упаковка одноразовых бритв, ну и всякое для чистки зубов и скобления щетины.

А вот и чайник электрический. Хороший, пластмассой изнутри не воняет. Чай в пакетиках, кофе растворимый, сахар, бомж-пакеты, нарезка всякая. Не до жиру, но хоть что-то. По крайней мере оденусь нормально, и вечером поужинать найдется чем.

Долго отдыхать мне не дали. Только я натянул обновы, сбросив постылую одежку в пакет, и ровно в четыре тот же охранник выдернул в соседнюю комнату. А там уже ждал болезненного вида крендель лет пятидесяти, с желтовато-серым лицом туберкулезника. Вот такой оттенок кожа приобретает, когда в тюрьме годика два отсидишь, и прогулки получасовые не каждый день.

Но костюмчик у него дорогой, не то что у деда, не москвошвей. Гарантию даю, шит на заказ, и обошелся тысячи в полторы долларов. И рубашечка с галстуком не бедняцкие.

— Леонид Петрович? — новый преподаватель зад приподнял, руку протянул. — Я — Вениамин Израилевич, будем знакомы.

Интонации прямо привычные. Уж не адвоката ли ко мне прислали? Да не шаромыжника из госконторы, который часы по назначению за счастье считает, этот, небось, только за вхождение в дело сотку берет, если не больше. Я бы такого точно не потянул. Да даже если и по карману, этого брать не стал бы.

— Поговорим мы о вещах, вам знакомым. А именно — об уголовном кодексе. Правда, не современном, а редакции одна тысяча девятьсот двадцать шестого года. И не Российской Федерации, а РСФСР. Вам, Леонид Петрович, какая статья в последний раз инкриминировалась?

Ого, как интересно чешет. И про срок знает. Ну точно, адвокат.

— Сто пятьдесят восемь, части три и четыре.

— Весьма познавательный случай, — встрепенулся жучила. — И что же в приговоре?

— Двенадцать с половиной, — буркнул я. Обсуждать это мне не очень хотелось.

— А в сороковом году по статье сто шестьдесят два, пункт «в», что соответствует третьей части, вы бы получили от трех месяцев до пятерки, представляете? — тут он сделал паузу, наверняка хотел произвести впечатление. — Но вот четвертая часть, с особо крупным размером, если бы там была не личная собственность, а социалистическая, это уже не сто шестьдесят вторая. Это квалифицировалось бы по указу от седьмого августа тридцать второго года, знаменитого «семь восьмых», или «три колоска»… Читали Солженицына? — вдруг спросил он.

— И не пытался. Вы ведь законы тоже не по сериалам про адвокатов учили, да? — не выдержал я.

— Так вот, минимальная санкция — десятка. Это при смягчающих обстоятельствах. А прочим — вплоть до расстрела с конфискацией. Но это всё лирика, дорогой Леонид Петрович. Тетрадочка есть у вас? Вот и хорошо. Записывайте…

После адвоката меня оставили в покое. Я взял со стола ноутбук Вероники, и пошел в ту комнату, которую посчитал своей. Разложил вещи в шкафу, даже погладил утюгом, найденным там же. Бросил пакетик с чаем в чашку и оставил завариваться.

Впрочем, адвокат всё по делу говорил. Ну и тема близкая. Для общего развития покатит. Но почему они все так ведут к одному и тому же времени? Вот и Вениамин Израилевич этот, прямо сказал про сороковой год.

Ага, на машине времени, как в книге Уэллса, отправят обнести чью-то хату. Надо искать более простые и подходящие поводы. Но ничего пока в голову не приходит. Ну сочту за блажь заказчика. Может, решили мне таким образом мозги прополоскать. И добились своего. Как я на дело без инструмента пойду? А мой набор, который несколько лет собирался, считай, пропал. Наверняка какой-нибудь хитрован прикарманил после того как дело закрыли. Не будут же они выполнять приговор суда в той части, где об уничтожении орудия преступления говорится.

Пойду-ка я, гляну, что за санузел здесь. Может, удастся в ванне расслабиться, как вчера? Открыл дверь, и не смог удержаться от разочарованного вздоха. Только душевая кабинка, умывальник и унитаз. А жаль.

Утром меня не трогали, дали спокойно проснуться и позавтракать. Я еще и отрывки из документальной хроники посмотрел на ноутбуке. Какие-то люди там… не так ходят даже, как сейчас. Скажу об этом Веронике.

В девять утра пришел охранник, но не вчерашний, другой. Этот постучался, культурный.

— Прошу пройти со мной, — вполне вежливо пригласил он.

Я и пошел. Как и думал — в большой дом.

Сахаров сидел на том же месте, только без чая. А рядом с ним еще один примостился. Лет сорока наверное, плечистый, но не накачанный. Просто крепкий. Что-то они рассматривали в папке, но как я вошел, закрыли.

— Доброе утро, Леонид Петрович, — произнес Сахаров. — Познакомьтесь, это Михаил Николаевич. Можно сказать, ваш напарник.