Несгибаемый граф-2

Глава 15

Февраль 1774 года. Москва, Российская империя.

Возок мерно покачивался, убаюкивая, словно огромная люлька, и за толстыми стёклами окон медленно проплывала привычная картина — бесконечный лес с редкими деревушками, расположенными вдали от дороги. Напротив дремал Козодавлев, умевший делать это беззвучно. Золотой в своём роде человек!

Я откинулся на шкуру, прикрыл глаза и попытался разложить по полочкам всё, что случилось за эти дни. События обрушились лавиной, и только сейчас, в тишине дороги, появилась возможность остановиться, перевести дух и понять, в какую сторону меня несёт. Потому что управлять стихией люди пока не научились.

А ведь перед самым моим отъездом состоялся ещё один важный разговор, оставивший странное послевкусие и чувство неопределённости. Мысленно возвращаюсь на несколько дней назад.

Тайная экспедиция, вообще-то, располагается в Петропавловской крепости. Однако её глава предпочитает работать в бывшем дворце Бестужева-Рюмина, отданного Сенату. Место более приличное, и начальство рядом — до Зимнего чуть меньше вёрсты. Я подъехал вовремя на простом возке с кучером и Перваком на козлах. Пусть здесь центр столицы, но безопасность должна стать для меня нормой.

Нас уже встречали. Мужики поехали парковаться, а я двинулся ко входу.

Провожатый в тёмном сюртуке, не проронивший ни слова от самого входа, провёл меня по узкому коридору, где пахло сыростью. У Сената нет денег на дрова? Или кабинеты отапливаются, а до остального дела нет?

Кабинет Шешковского оказался просторнее, чем я ожидал. Высокие окна выходили во внутренний двор. У стены расположился массивный письменный стол из красного дерева, за которым восседал сам глава Тайной экспедиции. По идее, это имя заставляет дрожать даже самых высокопоставленных вельмож. Только я не испытывал перед Степаном Ивановичем никакого пиетета. Меня больше веселила ситуация с теплом. Помещение действительно было хорошо натоплено. Даже слишком.

Шешковский поднялся мне навстречу и улыбнулся. Он пытался изображать добродушного хозяина. Картину портил цепкий взгляд и та самая змеиная улыбка, пугающая дворян. Ему бы поработать над мимикой.

— Проходите, граф. Присаживайтесь, — голос главы экспедиции звучал ровно, даже приветливо. — Чаю не желаете? У меня нынче с мятой, говорят, господа европейцы такое любят.

Я вежливо отказался от чая. Шешковский, не настаивая, прошёл к своему креслу, поправил стопку бумаг и начал разговор издалека. Зачем мне знать о заводах и поместьях или о том, как императрица печётся о своих верных слугах?

Чем дольше длилась эта непонятная беседа, тем явственнее проступало её истинное содержание. Мне завуалировано давали понять, что активность графа Шереметева не осталась незамеченной. А некоторые его действия вызывают в столице вполне конкретные вопросы.

— Вы, Николай Петрович, человек молодой, горячий, — продолжил Шешковский, откидываясь в кресле и складывая руки на животе. — Это похвально. Но горячность, знаете ли, хороша в кузнице, а в делах государственных лучше основательность. Заводами бы своими занялись, поместьями. Земля, граф, — вот истинное богатство аристократа. Только лучше работать тише, а о своих успехах сообщать в газете посоветовавшись.

Давление нарастало постепенно, как вода, наполняющая трюм. Прямых обвинений не прозвучало. Но каждое следующее слово давало понять, что здесь знают о каждом моём шаге, о каждой встрече, о каждом письме, отправленном из Фонтанного дворца. Врёт, конечно. Однако окажись на моём месте менее искушённый и циничный человек, он занервничал бы.

Если суммировать сказанное, то мне предложили заниматься экономикой и благотворительностью, а не беспокоить своим прогрессом уважаемых людей. Тем более что им известно о каждом моём шаге.

— А что до общения с некоторыми особами, — Шешковский усмехнулся, вновь став похожим на змею, — то здесь я бы посоветовал вам проявить благоразумие. Мало ли какие разговоры ведут неопытные люди? Государыне такие беседы могут показаться… двусмысленными. Или даже угрожающими.

Речь о цесаревиче, что ясно без пояснений. Мне предлагалось прекратить всякое общение с наследником и сделать это тихо. Мол, мальчик знай своё место. Когда большие дяди, вернее, одна тётя позволит, тебе разрешат гавкать. И ладно Павел, здесь я действительно поспешил и перегнул палку. Но наши с Болотовым статьи несут не только политический окрас. Они должны принести пользу уже в ближайшем времени. Если кое-кто задумается о вверенном ей государстве.

Я слушал, кивал, изображал на лице сосредоточенное внимание. А в глубине души нарастало холодное и злое спокойствие. То самое, что всегда приходило ко мне в минуты опасности в прошлой жизни. Мысли становились ясными, и контролируемый адреналин делал из меня очень опасного противника.

— Хорошо, Степан Иванович, — произношу, когда глава экспедиции закончил свою витиеватую речь. — Займусь заводами, поместьями и школами. Дела, сами знаете, требуют постоянного присутствия. Завтра же выезжаю осматривать недавно купленные предприятия. Да и к цесаревичу… что ж, каждый должен знать своё место.

Шешковский одобрительно кивнул. В этот момент я поднял глаза и посмотрел на него в упор. Не с вызовом или угрозой, но так как смотрит человек, показывающий, что он ничего не боится. Сложно мне сдерживать порывы молодого тела. Гонор так и лезет.

В глазах главы Тайной экспедиции мелькнуло удивление. А может, даже уважение. Впрочем, он тут же взял себя в руки.

— Счастливого пути, граф. И помните: мы всегда рады видеть в этих стенах тех, кто желает России добра. А для противников у нас есть здание с другой стороны реки, — произнёс Шешковский, намекнув на казематы Петропавловской крепости.

Я кивнул в ответ и вышел из кабинета. Хотелось быстрее вдохнуть свежего воздуха после этой затхлой во всех отношениях атмосферы.

Очередная ошибка? Возможно. С другой стороны, пусть знают, что я не боюсь. Правда, письма Павлу придётся передавать тайно и попросить сжечь. Но это будет просто послание и поддержка. Цесаревич неплохо так разворошил местный гадючник. Люди вдруг вспомнили, что у нас были правители до Екатерины. И, вообще-то, императорские указы надо исполнять, если они не заменены новыми. Только вряд ли сейчас тронут манифест Петра, ведь придётся задеть столь щекотливую тему, как староверы. Кстати, они тоже потихоньку зашевелились. На фоне восстания Пугачёва власть будет вынуждена отреагировать. А это уже наша маленькая победа.

Касательно моей персоны всё забавно. Немка сама загнала ситуацию в тупик своим потаканием дворянству. За десять лет никого особо не репрессировали, разве что бывших соратников Екатерины по перевороту. Они много знали и попросили лишнего. Сейчас вроде взялись за масонов, а их лидер Новиков впал в немилость. Но здесь больше придворные разборки. Императрица почувствовала угрозу своей власти. Я, по большому счёту, безопасен. Тайные общества не создаю, у нас всё открыто. Придётся на время затаиться и погрузиться в хозяйственные дела.

Тут возок дёрнулся, видать, попал на кочку. Заскрипел салон, и щёлкнула печка. Козодавлев на миг открыл глаза, но сразу погрузился в дрёму. Немного посидев, раскачиваясь в такт движению, я последовал его примеру, вернувшись к размышлениям.

Можно констатировать, что поездка в столицу принесла немало положительных эмоций. Скорее, это удачный период в моей здешней жизни. Он не зависит от посещения Петербурга, так как подготовка шла заранее.

Свадьба Вари удалась — это было главное, ради чего я терпел блеск люстр, приторные улыбки вельмож и многозначительные взгляды окружения императрицы. Сестрёнка счастлива, поэтому можно простить любые придворные интриги.

Но за фасадом семейного торжества уже вырисовывались контуры иных, куда более масштабных событий. Судоходная компания, как и торгово-промышленная монополия, обрела видимые очертания. Мы взяли паузу, договорившись встретиться в июне. Надо банально посчитать деньги, решить вопрос с новыми пайщиками и утвердить мой план, которого пока нет. К тому времени уже придёт сообщение от Брандта, поэтому можно приступить к работе. Хотя мы уже начали.

Я усмехнулся, вспомнив слова Скавронского. Всё-таки большие деньги и ощущение силы манят даже богатых людей. А для меня это дополнительная тяжесть ответственности. Игру, которую я затеял, нельзя проиграть, потому что на кону стоит слишком многое. Не только моё благосостояние, но и судьба тысяч людей, которые вольно или невольно окажутся в орбите нашего предприятия.

Однако за всеми этими планами, за разговорами о флоте, пеньке, смоле и ткацких станках существовала и другая реальность, которую я слишком хорошо осознавал. Слово «крепостное право» стало для меня запретным, а любая попытка заговорить о нём в газетах будет караться. Придётся осторожно продвигать свои идеи через Болотова, в первую очередь, описывая успехи латифундии с наёмными работниками. Пропаганда наших идей замедлится, зато станет более осязаемой. Помещики убедятся, что есть путь зарабатывать на земледелии хорошие деньги. И это подстегнёт деятельных людей опробовать новый метод. То же самое касается мануфактур.

Плохо, что в столице заговорили о назначении Потёмкина генерал-губернатором Новороссийского края. Значит, можно позабыть о проекте заселения юга страны свободными людьми и колонистами из Европы. Гришка украдёт все отпущенные на это деньги. Благо если в столице дадут отмашку в отношении староверов. Здесь мы с соратниками уже запустим процесс за собственные средства. А массовое заселение пойдёт, как и в моём времени. Помещики будут перемещать на новые земли крепостных, и о прогрессе в ближайшее время можно забыть.

Хотя у нас есть ещё лет пять. Значит, надо заработать как можно больше денег, пригласить иностранцев, выкупить людей внутри России и возглавить процесс. Только как быть, если главный вор всея Руси, пусть и будущий, начнёт вставлять палки в колёса? По идее, можно сунуть Гришке денег, и он их точно возьмёт. В этом деле он не брезглив. Но сдержит ли он обещание? Не уверен.

Возок продолжал мерно покачиваться, и я смотрел в окно на бесконечные снежные поля. Дорога располагает к размышлениям, хотя в последнее время мысли редко бывают весёлыми. Если речь не об Анне, конечно. Практически единственный мой лучик в царстве тьмы.

Мысли перенеслись к Пугачёву. Точнее, к тому, что восстание принесёт крестьянам. И чем больше я думал, тем тяжелее становилось на душе.

Сейчас мужики, наверное, верят в лучшее. Не все, но те, кто поддержал Емельяна или ему сочувствует. Вести давно пронеслись по стране, дав крестьянам робкую надежду. Им кажется, что пришёл спаситель, добрый царь Пётр Фёдорович, который наведёт порядок, и все заживут по-человечески. Но выйдет с точностью до наоборот.

После столь масштабного восстания власть так испугается, что сильнее закрутит гайки. Это всегда так работает: чем больше бунтов, тем жёстче становятся порядки. Государство вместе с помещиками удавят мужика налогами, работой и наказаниями. Им будет казаться, что только жестокость может удержать крестьян в повиновении. Логика в этом есть. Чем больше сожжённых усадеб и убитых дворян, тем тяжелее станет цепь. Каждый новый бунт добавляет звеньев. Это несправедливо, но это правда.

Только власти, как всегда, не задумаются о главном — причине восстания. Вернее, толковые вельможи понимают, откуда дует ветер. Но готовы ли они признать собственные ошибки, донести их до Екатерины и начать исправлять ситуацию в стране? Ответ очевиден.

Надо учитывать ещё один важный фактор, который помешает властям адекватно реагировать на ситуацию, — это пострадавшие дворяне, потерявшие родственников и имущество. Особенно те, кто видел, как убивают их близких или просто дворян с купцами. Вообще-то, все офицеры принадлежат к правящему сословию, и они будут воочию наблюдать последствия бунта. Они не будут молчать, присоединившись к жертвам зверств башкир, казаков, калмыков и восставших крестьян. Эти люди станут врагами для любого, кто заикнётся даже не о свободе, а просто о необходимости перемен. Поэтому мне придётся лавировать и вести себя вдвойне осторожно. Почему-то эта простая мысль пришла в голову только сейчас.

Общество расколется окончательно. Жалости к крестьянам не останется совсем. Их будут бояться, ненавидеть и презирать. И никакие разговоры о Просвещении уже не помогут. Естественно, про обратную сторону произошедшего предпочтут аккуратно промолчать. Ну, была Салтычиха или менее известные изуверы вроде поручика Нестерова и вдовы генерала Зотова. Это единичные случаи и вообще не нагнетайте. Помещики имеют право распоряжаться жизнями крепостных! Так идёт испокон веков, и это чуть ли не богоугодное дело. Ведь мужики — глупцы и невежды, как они без пастырского пригляда?

В этой ситуации меня дополнительно бесит лицемерие и даже людоедская позиция церкви. Попы до недавних пор сами активно использовали рабский труд православных. Недавно читал доклад о ситуации с бунтами, начавшимися в 1763 году. Тогда Екатерина отменила указ убитого мужа о переходе монастырских крестьян в государственные. Причём волна выступлений прокатилась по всей стране. Это насколько церковники угнетали народ, что случилось подобное? Позже императрица закон переиграла, РПЦ кинула, проведя тотальную секуляризацию земель, но неприятный осадок остался. Поэтому в дворцовую церковь я хожу редко, а все переговоры с приходящим священником веду через управляющего.

Возвращаясь к общей ситуации в стране, хорошего ждать не приходится. Судя по моим воспоминаниям, Екатерина что-то сделает. Она не может не отреагировать. Только её меры лучше назвать косметическими и укрепляющими власть дворянства.

Императрица проведёт губернскую реформу, поделив страну на мелкие куски, чтобы удобнее ею управлять. Что логично, но не решает проблемы. Крестьянам от этой реформы ни жарко ни холодно. Просто чиновников станет больше, и кормить их придётся опять же мужикам. При этом я понимаю необходимость создания более мощного бюрократического аппарата. В нынешних условиях просто катастрофическая нехватка управленческих кадров и сопутствующая им неразбериха. Добавьте к этому фактически узаконенную коррупцию и наплевательское отношение вельмож к службе, и становится страшно.

Но это ещё не всё. Крепостным уже запретили не только жаловаться на помещиков императрице, но даже обращаться в иные инстанции. Теперь, если крестьянин придёт с челобитной на помещика, его самого накажут. Плетьми, ссылкой, а то и каторгой.

Это ли не апогей абсурда? Вместо того чтобы разобраться, почему люди взялись за вилы, власть просто закрутит гайки. Ошибки никто признавать не будет. Зачем думать, если можно наказать? Так проще и привычнее. А ведь только в Московской губернии с 1764 по 1769 год крепостными убито тридцать помещиков, совершено пять покушений на убийство и более ста нападений на управляющих. Общее количество бунтов и жёстких конфликтов с применением насилия и привлечения войск зашкаливает за двести случаев. Далее статистика закрыта для общего обозрения. Об этом мне рассказывал Болотов.

Разве это нормально? Однако меня беспокоят и другие вопросы.

Все экономические проекты, которые мы обсуждали в МОП, теперь окажутся под угрозой. Банки, отмена откупов, запрет использовать крепостных на заводах — всё это отложат в долгий ящик. Скажут, что сейчас не время, страна в опасности и сначала надо навести порядок. И эти «сначала» будут длиться годами, а то и десятилетиями.

Судебная реформа, которая сама напрашивалась, тоже канет в лету. Вместо справедливого суда будет тот же произвол чиновников и помещиков. Скорее всего, Екатерина по своей привычке изобразит бурную деятельность, но оставит проблемы в наследство потомкам. Как вообще можно позволять землевладельцам судить своих крестьян? Куда сразу девается приверженность немки идеям Просвещения?

Люди, которые могли бы помочь, побоятся открыть рот. Даже те, кто сочувствует нашим идеям, замолчат. Потому что слово «пугачёвщина» станет клеймом, и никто не хочет его получить. Ну и под такое дело грех не заткнуть слишком широко открытые рты. Дворяне, потерявшие имения и родных, станут требовать крови. И Екатерина даст им эту кровь. Опосредованно, конечно, но достаточно, чтобы успокоить самых голосистых.

Я откинулся на шкуру и закрыл глаза. В голове была каша из мыслей, надежд и страхов. Хорошо, что скоро Москва и круговорот дел избавит меня от самокопания. А вечером и ночью есть Анна, в присутствии которой я забываю обо всём на свете. Получается, она не только моя любовь, но и психоаналитик.

На этот раз после остановки возка Первак сначала постучал, а затем только произнёс:

— Ваше сиятельство, Тверская застава. Мы в Москве.

Судя по лёгкой улыбке на губах вмиг проснувшегося Козодавлева, он подумал о том же. Вот что штрафы животворящие делают!