Первая. На задворках Империи

Глава 6

Елисей Иванович пытает меня до пяти утра: словами, к счастью. Не верит, зараза, что я ничего не помню. Задает одни и те же вопросы и все допытывается: как это получилось, что церковный служка вытащил мой труп, а я хожу и разговариваю. Спасибо, осиновый кол не ищет!

– У этого служки есть медицинское образование? – не выдерживаю наконец я. – Елисей Иванович, я серьезно! С чего он вообще решил, что я умерла?! А батюшку-то он хорошо проверил, может, тот тоже жив?!

– На теле отца Гавриила было обнаружено два ножевых ранения, – огорошивает меня Елисей Иванович. – Причина смерти сейчас устанавливается, но…

Предварительно: батюшка не задохнулся в дыму, его зарезали. Скорее всего, церковь подожгли уже после, намереваясь скрыть улики. Надо сказать, довольно успешно.

Но кому мог помешать добрый, безобидный святой отец? Он был духовником Ольги, одним из немногих, кому она могла доверять. Отец Гавриил приютил ее после побега и прятал, намереваясь отправить к дальним родственникам на Урал.

Мне удалось вспомнить, что перед пожаром в церквушку кто-то пришел. Но Ольга не знала, кто: отец Гавриил хотел, чтобы она оставила их с гостем наедине. Жаль, что молодой княжне не пришло в голову подслушать беседу: Оля села читать и опомнилась, только когда начался пожар.

– Так вы подозреваете меня, Елисей Иванович? В убийстве и поджоге?

Начальник полиции серьезно смотрит мне в лицо:

– Нет, Ольга Николаевна. Вы не могли нанести такой удар из-за разницы в росте. А та Ольга Черкасская, которую я знал, не взяла бы в руки нож, даже защищая свою жизнь. И точно не стала бы бить Боровицкого и топить его в фонтане.

Что-то мне не нравятся его выводы. Горячий ключ – город маленький, все друг друга знают, но мне это сейчас, увы, не на пользу.

– Вы намекаете, что я не та, за кого себя выдаю?

Ну точно, готовит осиновый кол. Или разоблачение в духе «мошенница под видом княжны».

Но вместо угроз Елисей Иванович улыбается в бороду:

– За время нашей беседы я проверил вас пятью разными способами. Вы – это вы. Но позвольте дать вам совет: сходите к магу и проверьтесь. Родовой дар – это слишком тонкая, неизученная материя. Бывали случаи, когда дар открывался много позже шестнадцати, зачастую – в критической ситуации. А потеря памяти может быть защитной реакцией вашего организма, впервые пропустившего сквозь себя поток магии.

– Может быть, – говорю я. – Спасибо, Елисей Иванович. Я… попробую.

Я киваю начальнику полиции с искренней благодарностью. Он только что придумал прекрасный способ решить если не все, то хотя бы половину моих проблем.

Мне нужен дар: настоящий или хотя бы фальшивый, как у Славика. Пробуждением дара я смогу объяснять все: и то, что я выжила в церкви, и изменения характера – слишком явные, чтобы их не заметить, и то, что теперь я не собираюсь довольствоваться ролью безвольной невесты Боровицкого.

Елисей Иванович лично отводит меня к сонному Славику, потом провожает нас на улицу, и на прощание говорит:

– И все же я прошу вас сразу же обратиться ко мне, если заметите что-то странное. Ваша жизнь может быть в опасности.

– Спасибо.

Славик зевает, но у меня от всех этих волнений сна ни в одном глазу. Слишком много с чем нужно разобраться.

Одна из главных проблем – это Реметов. Чтобы нейтрализовать его хотя бы на время, придется заручиться помощью Славика. А для этого нужно объяснить балбесу, что, во-первых, «как раньше» уже не будет, а, во-вторых, мы теперь союзники.

И вот, картина маслом: шестой час утра, мы с братом пешком идем к нашей усадьбе по сонным безлюдным улочкам Горячего Ключа, а я втолковываю Славику, как выгодно ему мне помогать. Ну разве ему не хочется завоевать уважение товарищей по гимназии? А в перспективе – вернуть величие рода? И моего, и его?

Не хочется, разумеется. Ему на все это плевать.

– Имей в виду, Славик, я тебя сначала побью, – говорю я, отчаявшись воззвать к его разуму. – А потом расскажу всем, что твой дар – фальшивка, и предъявлю доказательства. Твоего отца, разумеется, от этого хватит удар…

– Дура! Ты не посмеешь!

Ну все, он снова готов сотрудничать. Обещает поддерживать мою версию событий при Реметове и всячески помогать.

Хватает минут на пять.

Стоит нам пройти мимо здания земского суда с флагом Российской Империи и гербом возле закрытых дверей, как Славик смачно харкает.

Моя нога тут же отвешивает идиоту мощный пинок. Ничего не поделать рефлекс у меня такой. Боевые товарищи погибали за наш герб и флаг, а он тут плюется!

– А ну живо вытер! Смотри, куда харкаешь!

– Э, ты чего? Никто же не видит!

– И что с того? Я вижу.

Брательник обиженно потирает нежные места и бухтит, что раньше я такой не была.

Конечно. Я, может, пнула его первый раз в жизни. А до этого все пинки, щипки, затрещины и оскорбительные слова поступали строго в обратном направлении: от Славика к Ольге. Легко издеваться над безответной сестрой!

Но ничего! Сейчас я проведу с ним разъяснительную беседу. Про то, куда можно плевать, и как надо вести себя с сестрами.

Но стоит мне открыть рот, как…

– Патриотизм, сударыня, это прекрасное чувство, но его не вызвать побоями.

Поворачиваюсь и вижу какого-то мужика с тростью в руках. Одежда простая, дорожная, волосы то ли светлые, то ли серые. Возраст какой-то неопределенный: для тридцати лицо слишком изможденное, для пятидесяти морщин маловато.

Глаза голубые до прозрачности, насмешливые.

– У нас свободная страна, сударь, – спокойно отвечаю я. – Каждый делает, что хочет. Только мне непонятно, почему он может плеваться в герб, а я не могу его за это побить?

Мужик улыбается, а за спиной у него тем временем вырастают два амбала с чемоданами и сумками наперевес. Славик трусливо шарахается назад, пытаясь отгородиться от незнакомца мной.

– Потому, что побои по Административному кодексу Империи караются штрафом.

Славик выходит из-за моей не особо широкой спины и упирает руки в бока.

Подозрительный господин улыбается нам с братом так, словно смотрит на что-то приятное. И в целом выглядит так, словно первый день в отпуске. Его даже стукнуть не хочется.

– Выписывайте, прошу вас, – вежливо говорю я.

Если не брать в расчет то, незнакомец явно не всерьез, мне даже интересно, как это будет. И что на это скажет Реметов-старший.

– Что вы, сударыня! Я сам в свое время заплатил немало подобных штрафов. Подскажите лучше, как нам выйти к водолечебнице, и я больше не буду вас отвлекать.

– Как туда попасть, Славик?

Брат разочарованно молчит, и приходится деликатно ткнуть его под ребра.

– А! Так вам нужно на улицу Псекупскую, – косится на меня Славик. – Вы рано свернули!

И брат начинает махать руками в воздухе, изображая маршрут. Не знаю, как остальные, но я ничего не понимаю. Сударь вскидывает брови, но молчит, только тросточку крутит, а его не то носильщики, не то охранники изображают статую жены Лота после похода по магазинам.

– Мы со Славиком проводим вас до Псекупской, – говорю я, наконец сопоставив трость и изможденный вид незнакомца с конечным пунктом его маршрута. – Вы на лечение?

– Так точно, сударыня. Прошу только не бить вашего брата, пока мы не дойдем до этой прекрасной улицы. Как понимаю, он единственный из нас знает дорогу.

– Да не буду я его бить! – возмущенно говорю я. – Когда я двадцать лет молчала, все хорошо было. Но стоило один раз… впрочем, неважно.

– А вы что скажете, сударь?

В голосе господина отдыхающего все еще слишком много веселых ноток. А вот охранники, они же носильщики, выглядят мрачно. Пока их патрон расспрашивает Славика про дорогу, улицу Псекупскую и скалу Петушок, они вполголоса обсуждают между собой, что «его светлости нельзя так много ходить» и лучше им было посидеть на вокзале, а потом искать транспорт.

Светлость действительно идет медленно, опираясь на трость, и мы тоже невольно замедляем шаг. Особенно Славик, который держится поближе к незнакомцу, чтобы жаловаться ему на меня:

– Ольга совсем взбесилась после пожара в церкви! Одному моему другу она сломала руку, а второму – палец на ноге!

– Как любопытно! А что он при этом делал ногой?

– Убегал, – хмуро отвечаю я, пытаясь понять, почему чьи-то ноги интересуют эту хромую светлость больше сгоревшей церкви.

А потом мы сворачиваем на улицу Псекупскую… и видим Боровицкого с компанией. Народу с ним втрое больше, чем было, а лицо такое же довольное, как и тогда, у фонтана.

– А вот и фигуранты! – говорю я, глядя, как улыбочка стекает у Боровицкого с лица. – Ваша светлость, вы видите этих двоих, в гипсе? Собственно, это они!