Первая. На задворках Империи

Глава 31

Сероводородный источник помогает, но не до конца. Держать водную стену удается целых двадцать секунд, но этого все равно мало. К тому же я вспоминаю, что сероводород взрывоопасен. Хоть он и растворен в воде, еще неизвестно, что произойдет от их прекрасной встречи с огненной стеной Боровицкого. Норма по взрывам на этот месяц и без того выполнена.

Федор Брониславович прибегает с обеденного перерыва, но всего на двадцать минут: задержался, проверяя работы гимназистов. Идея с сероводородом ему нравится, но в целом репетитор считает, что для водного мага состав стихии не должен иметь значения.

А потом снова начинается: как у тебя с ощущением себя текущей струей?

Под конец обеда урок превращается в открытый: на горизонте опять появляется Степанов. И не с пустыми руками, а с каким-то свертком. Стоит, наблюдает за уроком – словно бы с легким неодобрением – и подходит ближе, стоит Федору Брониславовичу выдать мне последнее напутствие насчет дара воды и умчаться в гимназию.

– Ольга Николаевна, это вам. Небольшой сувенир на память.

Ну надо же! Пистолет фирмы «Браунинг» в коробке, новый или почти новый, коробка патронов и дарственная, написанная от руки! Боюсь представить, какого же мнения обо мне светлость, с такими-то подарками!

Но приятно. Очень приятно. Я только сейчас понимаю, как страшно соскучилась по огнестрельному оружию. Это была неотъемлемая часть моей прошлой жизни.

– Спасибо, я очень хоте…

Так, стоп! Для местной Ольги такое поведение нетипично!

Взгляд Степанова не меняется, там та же симпатия и искреннее расположение, но мало ли что! Решит навести справки, и привет! Наверно, я зря сказала, что предпочла бы стреляться, а не драться на дуэли с помощью дара! Любой нормальный человек задастся вопросом, с чего бы? Для девушки это как минимум странно!

Неловкая пауза длится всего секунду, а потом в голове вспыхивает воспоминание.

– Знаете, у княгини… то есть, у моей мамы, был «Кольт». Она носила его с собой, а когда ложилась спать, то укладывала на туалетный столик. Мама не разрешала нам с сестрами его трогать, говорила, что это опасно, но нам очень хотелось. А однажды, когда я была маленькой, мама привела любовника, он случайно столкнул столик, а пистолет оказался заряжен. Ну, мама всегда хранила его заряженным, пусть это и небезопасно. Но что там было! Пистолет выстрелил, Марфуша решила, что дома убийцы и побежала нас прятать, а мамин любовник перепугался и удрал из усадьбы через окно. Он подумал, что это вернулся Реметов. Они с мамой еще не были женаты, но уже собирались.

– Ужасно, – смеется светлость. – Не представляю, зачем нужны такие слабонервные любовники!

«Слабонервные», как же. На лице светлости крупными буквами написано неодобрение любовников вообще. Да и я тоже как-то не в восторге от внезапной неверности княгини. Кстати, надо будет найти этого загадочного любовника, раз уж он так удачно вспомнился, и проверить его на причастность к подозрительным смертям.

– Когда мама умерла, Реметов положил этот «Кольт» к ней в гроб. Я тоже хотела себе оружие, но как-то не получалось, не до того было. Спасибо вам.

– Очень рад! Только, прошу вас, не используйте без необходимости. Мне бы хотелось, чтобы вы не пристрелили Боровицкого, а, кхм, замочили.

– Я как раз для этого и тренируюсь!

Осторожно заворачиваю оружие обратно в холстину. В карман не влезет, пока подержу в руках, все равно скоро идти домой, на обед. Страшно хочется бросить эти дурацкие эксперименты с водой и пойти пострелять. Я даже знаю, где: рядом с усадьбой отцовский гараж. Машину, на которой он разбился, давно продали, а вот гараж остался.

– Ольга Николаевна, я понимаю, что лезу не в свое дело, – говорит тем временем светлость. – К тому же в той сфере, где у вас уже есть квалифицированный специалист. Просто мне кажется, его советы вам не совсем подходят. Зачем вам представлять себя горным ручьем?

От этой формулировки меня разбирает нервный смех.

– Видел я эти ручьи, еще в те времена, когда для прогулки по горам мне не требовалось выпить три таблетки обезболивающего, – продолжает светлость с характерной для него доброжелательностью. – Звучит, может, и красиво: горный ручей. Но там большая вода только весной, а в остальное время он еле-еле течет. Это точно не вы.

– Ну, мне сказали стать «гибкой, текущей, изменчивой и стремительной, как горный ручей». Вроде как это свойства воды, и я должна искать их в себе.

– Считается, что девушка и будет гибкой и переменчивой, как вода. И ваш учитель хочет как лучше. Только я сомневаюсь, что он видел, как вы разгуливаете с фингалом на пол-лица, бросаете бомбы в фонтаны и хватаете раскаленные угли голым руками. Знаете, Ольга Николаевна, вода – это не только ручей. И она не только гибкая и изменчивая. Подберите себе что-нибудь другое.

– Спасибо, попробую, – киваю я.

В чем-то он, разумеется, прав. В плане гибкости мне как-то проще ассоциировать себя с железнодорожной шпалой, чем с ручьем. Но дар воды, отчего-то же у меня открылся именно он. Или не у меня? Вдруг это только наследство старой Ольги? Насколько я помню, она и была такой, как тот горный ручей. Свежая, чистая вода, тонкая струя и резкий всплеск в половодье.

– А кто у вас в секундантах? – меняет тему светлость.

– Славик, – пожимаю плечами. – Я изучила дуэльный кодекс, одного достаточно. Это пусть Боровицких тащит троих, раз боится. Впрочем, я не уверена, что все трое пойдут. Возможно, тот, что со сломанным носом, откажется, – глаза светлости вспыхивают весельем, и я уточняю, – я не при чем! Ну почти! Ему просто не повезло!

– Нисколько не сомневаюсь, – улыбается Степанов. – Ольга Николаевна, мне бы очень хотелось с вами сходить, но, к сожалению, у меня завтра утром встреча с врачом в Екатеринодаре, строго ко времени. Перенести не получится, запись за полгода. Я могу только пожелать вам удачи.

Я ценю заботу светлости, но, в самом деле, он тут все равно ничего не сделает. Да мне бы и не хотелось, чтобы он как-то вмешивался. Дуэль есть дуэль, двое дерутся, третий – не мешай. Я даже Реметову говорить не буду и Славику велю не болтать.

Светлость прощается и уходит, а я снова возвращаюсь к тренировке. Последний заход перед обедом. Надо постараться как-то отделаться это дурацкого ручья. Ну почему у меня не металл? Оружие даже в руках подержать приятно, пусть это и не АК-47.

Итак, вода.

Складываю руки на груди, мрачно смотрю на реку Псекупс. Я с этими советчиками совсем запуталась, кем там себя надо ощущать. А ведь Боровицкого кровь из носа как надо замочить на дуэли. Не насмерть, конечно же. Но от победы он, чего доброго, лопнет от счастья.

Закрываю глаза. Нужно сосредоточиться, отрешиться от всего. А потом поискать среди воды что-то близкое. Пока ближе всего фонтаны, потому что ВДВ, десантура и «никто, кроме нас». Но фонтан, как я поняла, не годится.

Море? Спокойная, ровная гладь – а потом шторм. В детстве мне нравилось море. Но не сказать, чтобы я была влюблена в него без памяти. В любом случае, стоит попробовать.

Итак, море. Моя сила – морская вода. Это почти как кровь, правда? Ее даже переливали раненым, пока не придумали что получше.

Я открываю глаза, поднимаю руку. Это не обязательно, но так проще представить, что ты что-то держишь. Вода в реке Псекупс собирается лежачим полицейским. Тянется вверх. Вот, теперь это что-то похожее на стену. Вот интересно, надолго ли хватит дурацкого горного ручья в этот раз? Как быстро он пересохнет? Двадцать секунд? Двадцать пять?

Нет, это море, а не ручей. Конечно, море. Может, у старой Ольги и были ручьи, а у меня-то нет. Струя из фонтана, и плевать, что искусственная.

Плевать же?

Шаги за спиной на грани слышимости. Снова Степанов. Останавливается рядом со мной, молчит.

Тоже плевать. Пусть смотрит, если хочет. Мне не до этого. Мне нужно море, а есть фонтан и ручей.

– Знаете, однажды я стал свидетелем наводнения. Москва, тысяча девятьсот двадцать шестой год. Уровень воды в Москве-реке поднялся на семь с лишим метров, разлилась Яуза, затопило почти триста домов. Вода поднималась, люди бежали, но никто – разумеется! – не мог ничего поделать с самой рекой. Ни один маг. Стихия сметала все на своем пути. А теперь попробуйте сказать наводнению: будь ручьем. Это просто смешно.

Степанов чеканит слова, и я забываю, что надо считать эти дурацкие секунды. Его пальцы ненадолго сжимаются на моем плече. Так, словно светлости очень хочется схватить меня и встряхнуть.

– Перестаньте проваливаться в рефлексию, это не ваше! Не думайте ни о чем! Это пусть Боровицкий гадает, как вас остановить!