Чужой жетон. Мент из Южного Централа

Глава 2

Я продолжал вести машину, причем ехал на удивление уверенно, даже учитывая, что одним глазом я толком не видел, а голова дико раскалывалась. Похоже, что прежний хозяин этого тела привык ездить в состоянии и похуже. Тело само вело машину: руки переключали передачи, нога уверенно давила на сцепление, когда это надо.

Правда машина так себе. Мотор троил, а передачи включались с хрустом. Это очень плохая машина, и если она у меня такая, то я даже представлять не хочу, какой у меня дом.

Ехал я минут двадцать, хотя точно сказать не могу, часов-то не было. Точнее были, электронные, но показывали они какую-то ерунду, мигая нулями. Похоже, что их сломали, когда меня били, и побрезговали забирать, в отличие от всего остального.

Но я въехал в городок с названием Карсон, и память подсказала, что да, именно сюда мне и надо. Съехал с шоссе, проехал мимо заправки «Шелл», и оказался в трейлерном парке.

Немного проехал по нему. Выглядел он именно так, как я видел в американских фильмах: ряды мобильных домов, которые стояли почти вплотную друг с другом, хотя местами были тесные участки. Между ними кое-где были натянуты тенты, которые должны были защищать от жары, висели бельевые веревки, а в паре мест я увидел даже газовые мангалы.

Но было видно, что живет тут не очень много людей. Часть участков заросла сорняками, а еще я увидел пару автомобилей, которые, как бы то удивительно ни было, выглядели даже хуже моего. Они явно не ездили уже много лет.

Толком не зная почему, я остановился у одного из трейлеров, заглушил мотор. И какое-то время просто сидел, смотря на него и держа руки на руле. Обычный трейлер, как и все вокруг, белый с бежевой полосой по борту. Навес над входной дверью, пластиковый стул, горшок с каким-то давно засохшим цветком.

Этого места я не помнил. Но я вообще практически ничего не помнил из жизни бывшего хозяина этого тела. Но оставалось надеяться, что воспоминания вернутся. Потому что мне кажется, что дезориентированных тут кладут в дурку. А туда мне совсем не хотелось.

Наконец я вылез из машины и двинулся к двери, повернул ручку и потянул на себя. Заперто. Постоял, подумал, а потом наклонился и приподнял цветочный горшок. Под ним лежал небольшой и очень грязный ключик. Ну конечно. Другого места прежний хозяин не придумал.

Я открыл дверь и вошел, и мне сразу же стало душно.

Внутри пахло застоявшимся воздухом, пивом и еще чем-то кислым. Память тела подсказала мне, где находится выключатель, я щелкнул им и картина открылась во всей красе.

Бутылки из-под пива занимали почти все горизонтальные поверхности, а местами перемежались коробками из-под пиццы и бумажными коробочками из-под китайской лапши.

Раковина на крошечной кухне была завалена грязной посудой. На перевернутом пластиковом ящике стоял телевизор, а на диване валялась скомканная простыня и подушка без наволочки.

Да, похоже, что бывший хозяин моего тела тут не жил, а существовал. Причем очень плохо.

Не знаю почему, но я двинулся к телевизору и повернул ручку включения. Появилось изображение, но с помехами, так что мне не пришло в голову ничего другого, кроме как поправить антенну. Звук стал лучше, но все равно динамики шипели и хрипели.

В телевизоре был какой-то напрочь седой мужик, который улыбался и что-то рассказывал. Я прислушался. Говорил он на английском, но его слова сразу же переводились у меня в голове.

— Вот что я вам скажу про эту жару в Лос-Анджелесе — люди звонят в полицию и жалуются: «У меня кондиционер сломался, я таю!» А полиция отвечает: «Сэр, это не чрезвычайная ситуация». Вот так вот! И я говорю им: «Для меня — чрезвычайная! Я уже превратился в лужу, и мой золотой ретривер лижет меня, думая, что это мороженое!»

Так. Значит я в Лос-Анджелесе. Отсюда и пальмы и эта одноэтажная застройка. Охренеть можно. В чужой стране, в чужом городе, в чужом доме и… в чужом теле. Ладно, еще будет время все обдумать, нужно получить максимум вводных, пока не случилось еще что-нибудь. Я снова уставился в телевизор.

— А помните, как президент Буш недавно порезал палец? Да, он играл в гольф и… ну, в общем, теперь у него забинтован палец. Я подумал: «Вот это лидер нации — даже на поле для гольфа он находит способ пораниться». Я вот на гольфе только клюшку ломаю… О свою ногу.

Стоп. Буш, Джордж Буш, кто же о нем не слышал? Про него еще Задорнов постоянно шутил по телевизору, всей семьей смотрели в детстве, так смешно было. «Тупые американцы», и все такое. Он еще Елизавету Вторую Елизаветой Одиннадцатой назвал…

Вот только на момент моей смерти он уже больше пятнадцати лет как оставил пост. То есть я еще и в прошлом?

Внимательно посмотрел на телевизор: пузатый, кинескопный, с двумя ручками прямо на передней панели. Записи он проигрывать однозначно не может, значит, передача свежая. Да и допотопный вид говорит сам за себя — я такие телевизоры в последний раз еще во времена учебы видел.

Значит, я в начале нулевых. А вообще-то это шанс. Прожить двадцать лет, приехать в Россию, благо я знаю время и дату, и убить бандитов, пока они не убили меня. Нормальный план, вроде как.

От очередного залпа смеха, который включил звукорежиссер, заболела голова. Я выключил телевизор и двинулся в дальнюю часть трейлера, где должна быть ванная. Надо посмотреть, что со мной вообще случилось.

Открыв узкую дверь, я оказался в крошечном помещении, в которое производители все-таки умудрились втиснуть душевую кабину, унитаз и раковину. Притом что пространства тут было как в телефонной будке.

Я включил свет и посмотрел в зеркало.

Выглядело все плохо. Левая половина лица заплыла багровым отеком, таким, что глаз превратился в щелку. На виске было рассечение, кровь засохла, превратилась в корку. Пощупал затылок — там еще одна шишка, с куриное яйцо. И что еще хуже — правая кисть распухла. Пальцы шевелились, но было больно. Перелома, кажется, нет, но ушиб серьезный.

В шкафчике под раковиной нашлась аптечка, если ее так можно было назвать. Просто коробочка, в которую были хаотично свалены флаконы с чем-то, пластыри, почему-то крем после бритья и баночки лекарств.

Я убедился, что в одном из флаконов перекись водорода. Залил ей раны, зашипел и заматерился на русском, одновременно с этим удивившись, как непривычно звучит чужой голос. Потом посмотрел таблетки, нашел баночку с надписью «Экседрин». Посмотрел состав — вроде обезболивающее. Закинул в рот сразу три таблетки, запил водой из крана.

Все, так будет лучше. А теперь надо осмотреть жилище, и понять, в чье тело меня занесло.

Я вернулся и стал осматривать трейлер. Первым делом открыл узкий шкаф и стал рассматривать одежду, которая там висела.

Большая часть была какой-то рваниной: застиранные футболки, вытянутые джинсы. Но в дальнем углу висело два прозрачных чехла. В одном из них оказалась военная форма: оливковый китель с нашивками, планка с наградами. И она радикально контрастировала со всей остальной одеждой — была чистой, выглаженной и застегнутой на все пуговицы.

А второй комплект — полицейский: темно-синяя рубашка и брюки. И жетон — LAPD. Полицейский Департамент Лос-Анджелеса.

В трейлере грязно, все очень запущено, но эти два комплекта формы явно содержались идеально. Будто это все, что у хозяина осталось от нормальной жизни.

Я двинулся смотреть дальше.

На стене у двери была полка, и на ней стояла фотография в рамке. Я подошел ближе и стал рассматривать.

Группа солдат в полевой форме, восемь человек, они позировали на фоне тропического пейзажа с пальмами, все с М16, все улыбались. Одним из них был я, точнее человек, чье тело я сейчас занимал. Только он был лет на десять моложе, и в гораздо лучшей форме: подтянутый, коротко стриженный, и с уверенным взглядом.

Я взял рамку и перевернул, снял крышку. На обороте кто-то написал от руки: «Гренада, Октябрь 83, второй Батальон, 75тый, Рейнджеры. Майк, Денни, Хулио, Пит»… Дальше имена расплылись, чернила выцвели.

Рядом с фотографией на полке стояла небольшая коробка с откидной крышкой. Я открыл ее и увидел внутри две медали. Первую никогда не видел, но прочитал надпись: «Медаль Экспедиционных Вооруженных Сил». А вторую узнал сразу: профиль в золотом сердце на фиолетовой ленте. «Пурпурное сердце», медаль за ранение в бою.

Значит, прежний хозяин моего тела воевал на Гренаде в восемьдесят третьем. И был ранен. Но он сейчас явно не старше тридцати — тридцати пяти, пусть и выглядит плохо.

Он не похож на того, кто хорошо состарился, и если сейчас начало нулевых…

До меня дошло. Джордж Буш. Не младший, про которого шутил Задорнов, а старший, его отец. А это значит, что сейчас начало девяностых.

Твою ж мать…

Значит, что до дня моего убийства еще лет тридцать — тридцать пять. И тогда моему новому телу будет уже семьдесят. И вряд ли я смогу справиться с этими бандитами.

И да, тридцать пять лет надо еще прожить. А если учесть, что меня сегодня убили…

Я продолжил осмотр. Заглянул в холодильник, где не было ничего кроме коробки с лапшой и пары бутылок пива, потом в шкафчики, где практически не было посуды. Повернулся и увидел еще одну рамку, которая лежала вниз лицом за стопкой журналов на столике у кровати. Поднял, увидел, что она запылилась, протер ладонью стекло.

На снимке был мужчина, тот самый, я. Он стоял рядом с женщиной, рядом с ними — мальчишка, очень похожий на мужчину с фото, лет семи. Скорее всего, сын. А на руках у женщины — девочка. Все это на фоне дома типичной американской мечты, с красивым крыльцом и ухоженным газоном. Все четверо улыбались.

Женщина светловолосая, типично американское лицо, открытое и приветливое. А вот девчонка…

У меня перехватило дыхание. Потому что она была как две капли воды похожа на Дашку. На мою дочь из прошлой, настоящей жизни. Ту, которую я спас ценой своей жизни.

А потом воспоминания начали приходить — не мои, а его. Они накатывали волнами, беспорядочно.

Москва, восьмидесятый год, Олимпиада. Он — тогда еще Миша Соколов, двадцатилетний парень, работал волонтером на стадионе в Лужниках. Она приехала из Калифорнии с группой американских спортивных журналистов, была ассистенткой кого-то из редакторов. Познакомились они случайно, у входа на стадион, когда она на ломанном русском пыталась объяснить милиционеру, что потеряла аккредитацию.

Ее звали Наташа. Именно так — не Наталья, не Натали, а Наташа — это частое имя в Америке. Миша подошел, договорился и помог решить проблему.

Они встречались три недели, пока шли Игры. Гуляли по Москве, он показывал ей город. Они оба смеялись, и оба полюбили друг друга.

Потом она улетела. Были письма, которые шли через океан месяц в одну сторону. И он решился — подал документы на выезд, прошел все круги бюрократического ада, которые только могла устроить советская система человеку, пожелавшему уехать из страны.

И уехал. В восемьдесят втором оказался в Лос-Анджелесе, женился на Наташе, получил визу. Но работать по ней он не мог, только нелегально. Так что устроился разнорабочим.

А потом записался в армию. Не из каких-то политических убеждений, а потому что это была самая быстрая возможность получить гражданство. За год безупречной службы его давали легко.

А потом в октябре восемьдесят третьего года Второй батальон Семьдесят пятого полка рейнджеров высадился на Гренаде. Рядовой Майкл Соко высадился вместе с ним. Война длилась всего два дня, но этого хватило, чтобы получить статус ветерана боевых действий и медаль. А если учесть, что ему «повезло» словить осколок в бедро, он получил еще и «Пурпурное сердце».

И уже из госпиталя подал документы на гражданство. Благо были хорошие адвокаты, которые специализировались именно на этом. Да, их услуги стоили дорого, но уже через три месяца у него был американский паспорт.

А потом он пошел в полицию. Четыре года патрульным в Южном Бюро, а потом сдал экзамен на детектива. Опять же статус ветерана помог — без него пришлось бы клеить штрафы и ловить воришек лет шесть или семь.

Ну а дальше все пошло не по плану. Отношения уже трещали по швам из-за того, что он постоянно пропадал по ночам и рисковал жизнью. После повышения до детектива все стало еще хуже — прибавилось работы. Да еще и профессия мечты оказалась вовсе не такой, как ему представлялось — ему пришлось расследовать угоны, которые в последнее время стали массовым явлением. А он хотел не этого, только вот новичка никто не спрашивал.

Последней каплей стало то, что Наташе предложили должность шеф-редактора в одном из крупных изданий в Вашингтоне. И она согласилась, даже не спросив его мнения.

В результате он вспылил, последовал скандал, закончившийся разводом. Дом они продали, и по суду, естественно, она получила почти все. А ему достался трейлер и ржавый «Шеветт». И вот тогда он сломался и начал пить. И пусть и пытался выполнять свою работу, но только катился вниз все быстрее.

Общаться с семьей он перестал, и все ограничивалось только денежными переводами и звонками, хотя никакого судебного решения об ограничении контактов не было. У него просто не было возможности ездить в Вашингтоне, много работы, да и дорого это было.

В себя он более-менее пришел только сейчас, когда и решил, что пора доказать свою полезность и заслужить наконец повышение. Поэтому рискнул, пошел на расследование один, без прикрытия. Где его и убили.

Вспышка боли в голове закончилась, но этот шторм раскидал все по своим местам. Теперь я полностью помнил жизнь человека, тело которого занял. Не самая лучшая, но забавно то, что он оказался русским, и мы были даже тезками.

Я посмотрел на фото еще раз. Сходство с Дашей рассеялось, да, девчонка лет трех, но другая, не похожа на мою настоящую дочь. Просто показалось, воображение играло? Или нет?

Поставил фото обратно на полку, сел на диван, снова осмотрелся по сторонам. Ну и разгром. Хотя обретенная память подсказывала, что моему предшественнику эта обстановка казалась привычной.

И так, что у нас тут? В активах, так сказать.

А у нас работа, пусть и детективом, но на самом непрестижном направлении. Оклад в тысячу четыреста долларов после оплаты всех налогов и отчислений, раз в две недели. И тысяча долларов алиментов в месяц, в результате чего на жизнь остается меньше полутора штук баксов. И это, кстати, совсем немного, Калифорния — очень дорогой штат.

Но я проникся уважением к своему предшественнику, потому что, несмотря на откровенно бедственное положение, крупных взяток он не брал. Мог получить какую-нибудь услугу — бесплатную заправку или обед в кафе, но и все. Это память подсказывала четко.

Еще трейлер, практически разгромленный, который предстоит приводить в порядок. А еще лучше сменить жилье на что-нибудь более приличное, потому что в таких условиях жить определенно нельзя.

Машина… Которой место, откровенно говоря, на свалке. Это я понял уже после того, как в первый раз проехался на ней.

А еще разбитая голова, лицо, ушибленная кисть. И потерянные жетон, документы и, что самое важное, пистолет. Их надо вернуть, причем срочно, иначе можно и вылететь из полиции. И тут уже никакой ветеранский статус не поможет.

Надо что-то делать, если уж меня занесло в это тело и это место. Сделать все для того, чтобы жить лучше. А работа… Работа, в общем-то, привычная, пусть и со спецификой определенной — из-за того, что я работал в других условиях, да и менталитет у русских преступников отличался от местных.

Хотя…

Сейчас восемьдесят девятый год, это точно, вспомнил. Мне двадцать девять. Через два года распадется Союз, и сюда хлынут целые толпы русских преступников. И вот на этом можно сыграть, потому что они тоже окажутся в непривычных условиях, и ловить их мне будет куда проще, чем негров или мексиканцев.

Ладно. С тем, что делать дальше, я определюсь позже, а пока что спать. Да, сон — это самое лучшее лекарство.

С этой мыслью я стащил с себя куртку, ботинки, завалился на диван и накрылся простыней. И практически сразу вырубился.