Мастер Алгоритмов. Книга 0

Глава 2.0

Кто-то хлестнул меня по щеке. Несильно, но достаточно, чтобы вырвать из этой странной темноты. Я дернулся, пытаясь уклониться. Боль повторилась, на этот раз с другой стороны.

Почему так мягко? Я же был в машине. Почему темно? Я ослеп? Кто-то пытался привести меня в чувство. Спасатели? Я хотел что-то сказать, спросить про Андрея Павловича, но смог только выдохнуть.

— Дима. Дим! Очнись.

Голос. Низкий, с ленивыми бархатными интонациями. Какой-то странный и до ужаса знакомый.

— Ты во сне кричал, дергался. Мне тебя жалко стало, потому и бужу, и совсем не из-за того, что ты мне спать мешаешь.

Я заставил себя открыть глаза.

Вокруг была абсолютная, непроглядная тьма. Я не чуял запаха бензина, не слышал криков и суеты. Лежал на чем-то мягком. На кровати⁈

Я рывком сел.

— Баюн?

Имя сорвалось с губ само, прежде чем я успел подумать.

— А кого, позволь спросить, ты еще ожидал увидеть в своей квартире, да еще и в такой час? — отозвался голос из темноты. — Не императрица же лично явилась спеть тебе колыбельную.

Я не видел его, но точно знал, где он сидит — на кровати, возле меня.

Какого черта?

Рука сама потянулась вправо, нащупывая на ночном столике выключатель. Пальцы безошибочно нашли кнопку. Я знал, что она там, как и то, что сейчас зажжется свет настольной лампы.

Щелчок.

Комнату залило теплым светом, на удивление уютным.

Вокруг была не моя спальня. Не больничная палата и даже, само собой, не морг.

Запущенная, грязная комната, разбросанные вещи, дверь в гостиную и этот огромный серый кот, сидящий на кровати и смотревший на меня не по-кошачьи умными, немигающими глазами.

Сон внутри сна? Новый виток кошмара?

Нет. Это было продолжение.

Я перевел взгляд с кота на свои руки — те же пухлые, чужие пальцы с грязными ногтями. Ощупал лицо — рыхлая кожа, заросший щетиной двойной подбородок. Под одеялом меня встретило знакомое брюхо. Все на месте. Все то же самое. Как в том… Сне?

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Этого не может быть.

Я вскочил с кровати. Ноги подкосились, и я едва не упал. Оперся рукой о стену. Стена была холодной, шершавой. Настоящей. Слишком настоящей. Я пробежал по комнате, касаясь вещей. Пыльная поверхность книжного шкафа. Холодное стекло окна. Грубая обивка кресла. Все было реальным. Осязаемым.

Пока я ходил по комнате, хотя скорее метался, в голове билась одна единственная паническая мысль.

— Этого не может быть. Это просто кошмар, — бормотал я вслух, сам не замечая этого. Голос был неродным, хриплым. — Очень реалистичный затянувшийся кошмар. Я сейчас проснусь. Точно проснусь.

Я остановился посреди комнаты. Зажмурился изо всех сил, до боли в глазах.

«Проснись. Просто проснись. Это не по-настоящему».

Я начал считать. Один. Два. Три. На счет «десять» я открою глаза и буду в своей кровати. Или в больничной палате. Где угодно, только не здесь. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Десять.

Я открыл глаза.

Ничего не изменилось. Все та же убогая комната. Все тот же кот, который молча, с почти научным интересом наблюдал за моими метаниями.

Все тот же я, просто стоявший посреди комнаты и пытавшийся заставить свой мозг работать. Найти логическое объяснение.

Сон не может быть таким. Он не может быть настолько последовательным. Таким детальным. Таким… Логичным в своем безумии. В нем не бывает такого веса реальности.

И то воспоминание…

Кристально четкое, различимое до мельчайших деталей. Авария, но без песни. Никакой дурацкой песни из старого фильма не было. Была тишина в салоне, мой сосредоточенный взгляд на экране планшета и спокойный голос Андрея Палыча. А потом самосвал, крик водителя, удар, скрежет металла, боль…

Это не было похоже на сон. Это было больше похоже на конец.

Я медленно опустился на край кровати, обхватив голову руками.

Авария. Она была на самом деле. Это не приснилось. Она произошла.

Но если авария была, а я здесь… Что это значило?

Кома?

Эта мысль стала соломинкой для утопающего. Да, точно. Кома. Мое тело лежит где-то в реанимации, подключенное к аппаратам, а мой мозг… Мой мозг создал этот мир, чтобы защитить себя от травмы. Это все объясняет. И реалистичность, и последовательность, и даже чужие воспоминания — это просто игра подсознания.

Я почти поверил в это. Почти успокоился.

Но мой собственный прагматизм и привычка анализировать факты безжалостно убили последнюю надежду.

Я снова и снова прокручивал в голове момент столкновения. Масса самосвала. Скорость. Угол удара — прямо в мою дверь. Я не был экспертом в сопромате, но прекрасно понимаю, что происходит с легковой машиной, когда в нее на полном ходу врезается многотонная махина.

После такого не бывает комы.

В коме должно лежать тело. А после такого тела не остается. Только месиво.

Значит… Я умер.

Там, на холодном асфальте Кутузовского проспекта, моя жизнь закончилась. Встреча с инвесторами не состоялась. WolfCode остался без своего создателя. Мои родители потеряли сына, брат остался единственным ребенком в семье.

Все. Конец.

А это… Что это тогда? Загробная жизнь? Чистилище в виде засранной квартиры пузатого тридцатилетнего мужика, мелкого коррупционера на ранней стадии алкоголизма? Слишком странно даже для самого изощренного божественного юмора.

Я посмотрел на кота. Он все так же сидел на стуле и смотрел на меня так, будто бы понимал что-то, чего я пока понять не мог.

Но не говорил. Ждал, пока я сам дойду до единственно возможного вывода.

Наконец Баюн заговорил.

— Кто ты? — тихо спросил он. Без тени привычного сарказма. — Кем себя считаешь?

Вопрос был странным. Я бы принял его за философский, риторический, мол, ответь не мне, ответь себе сам. Но в этих обстоятельствах он явно носил предельно практический характер. Я ответил не задумываясь, цепляясь за единственную оставшуюся у меня правду:

— Дима. Дима Волков. Программист, основатель стартапа WolfCode…

— Понятно, — кивнул Баюн, будто мой ответ подтвердил его догадку. — А я-то думал, что не так с твоей душой. Будто что-то изменилось… Скажи, Дима Волков, что последнее ты помнишь?

Я молчал. Говорить не было сил.

— Расскажи, — мягко, но настойчиво повторил Баюн. — Это важно.

Взглянув ему в глаза, я не нашел там ничего кошачьего. Только древнюю, нечеловеческую мудрость.

И я рассказал. Коротко, сжато, отрывистыми фразами. Про машину. Про самосвал. Про удар.

Баюн слушал, не перебивая. Когда я замолчал, он несколько секунд сидел неподвижно, будто обдумывая услышанное.

— Ясно, — наконец произнес он. — Авария. А Волконский, получается, все-таки умер там, при взрыве. Вероятно от страха — иначе тело не было бы пригодно для новой жизни.

— И что? — выдавил я.

— И то, что ваши смерти совпали с точностью до доли секунды.

Он начал объяснять. Говорил о вещах, которые мой мозг отказывался воспринимать, но которые, в контексте всего произошедшего, имели пугающую, железную логику. О параллельных реальностях. Душах. О редчайшем явлении, которое маги в этом мире называли «спонтанным замещением».

— Когда два человека в сопряженных мирах умирают в один и тот же момент, — говорил Баюн, глядя куда-то в стену, — и при этом одно из тел остается физически целым, на мгновение возникает… Пустота. Вакуум. Он может затянуть одну из душ в уцелевшую оболочку. Так случилось с тобой. Твое тело было уничтожено, тело Волконского — нет, но без души пустовало. Ты просто занял свободное место.

Я слушал его, и мир вокруг меня рушился окончательно. Все мои попытки рационализировать, найти лазейку, уцепиться за соломинку здравого смысла — все было напрасно.

— Но это… Это же бред, — прошептал я. — Так не бывает. Это… Это против всех законов физики.

Баюн повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на легкое презрение.

— Ты, — сказал он медленно, отчетливо произнося каждое слово, — сидишь в одних трусах в чужой квартире, в чужом теле, и обсуждаешь переселение душ с говорящим котом — таких, я полагаю, в твоем мире не было. Мы давно покинули территорию «так бывает».

Он был прав. Абсолютно прав.

Абсурдность ситуации парадоксальным образом доказывала ее реальность. Была в словах Баюна логика, странная, дикая для меня, но оспорить ее я не мог. Я больше не пытался спорить. Не пытался искать объяснений. Я просто принял этот факт.

Я умер и попал сюда.

Навсегда.

На меня накатила вторая волна. Не паники, нет. Тоски. Она заполнила меня изнутри, вытесняя все остальные чувства.

Все. Конец. Моя жизнь, все, чего я добился, все, что любил, все, к чему стремился — все это стерто. Обнулено. Как будто меня никогда и не было. А взамен — вот это. Чужая, никчемная жизнь в умирающем городе. В теле тридцатилетнего выпивохи.

Я сидел на кровати, уставившись в одну точку несколько минут, может, час. Время потеряло смысл. В голове было пусто. Просто белая, гудящая пустота.

И ощущение конца.

Все.

Мой взгляд скользнул по комнате, а память подкидывала точные образы квартиры за ее пределами. Грязные разводы на оконном стекле. Недопитая бутылка коньяка на столике как памятник чужому унынию. Бардак, запущенность, тоска, въевшаяся в самые стены.

Вот что теперь заменяло мою жизнь.

А мой разум, не привыкший к безделью, продолжал работать. Цеплялся за детали, анализировал, искал выход.

Я умер там, но жив здесь. В этом теле. В этом мире. И если это теперь моя новая реальность, то у нее должны быть свои правила. Свои законы. А я их не знаю. Я здесь слеп, глух и беспомощен. Нужно разбираться, и быстро. Нет, я умру наверное, если не смогу. Квартира все-таки моя, а потеряю работу — могу найти другую, хоть бы даже грузчиком или сторожем. На еду бы хватило.

Но к чему мне такое существование?

Нет, хватит жалеть себя. Время скорби закончилось, так и не начавшись. На это еще выделю время потом. Сейчас следовало думать, анализировать, действовать.

Я снова посмотрел на кота. Он сидел на кровати, не отвлекая меня от мыслей. Он говорил. Во сне это казалось забавным, логичной частью бредового сюжета.

Но это не сон.

Простая мысль, и в то же время совершенно чудовищная. Это все существует. На самом деле и вопреки здравому смыслу.

Я снова вспомнил картину у горящего цеха. Левитирующие машины, пожарников. Во сне это были просто «спецэффекты», элемент фантастического антуража. А теперь я осознал, что это не так. Эти многотонные машины действительно висели в воздухе, нарушая закон всемирного тяготения, который я считал незыблемым.

Спасатели в мерцающих полях. Целители, чьи руки светились зеленым светом, сращивающие сломанные кости.

Магия.

Она была настоящей.

Не фокусы с картами, не ловкость рук иллюзионистов, не продвинутые технологии, замаскированные под чудо. Не заряжание воды перед телевизором, прости, Господи. А самая настоящая магия, как в книжках, которые я читал в детстве.

Мой мозг, вся моя суть, выстроенная на логике, на физике, на правилах мира, где у каждого следствия есть причина, взбунтовалась. Это было фундаментально неправильно. Все, что я знал о вселенной, оказалось ложью.

Осознание было гораздо страшнее собственной смерти. Смерть вписывалась в мою картину мира. А это… Это было начало чего-то принципиально невозможного.

А кот все ждал.

Мне нужно было подтверждение. Услышать его голос еще раз. Убедиться, что я не сошел с ума окончательно. Вопрос, который вертелся на языке, был до смешного глупым, но я должен был его задать.

— Баюн… — голос прозвучал сипло, я сглотнул. — Говорящий кот. Ты… Правда говоришь?

Кот медленно моргнул. Посмотрел на меня так, будто я только что спросил, а мокра ли вода.

— Проницательнейший хозяин, позволь спросить: ты видишь в моей заднице руку? — саркастично, вальяжно поинтересовался он. — Нет? Вот и я не вижу. Следовательно, чревовещателя тут нет, даже невидимого — я бы, поверь, почувствовал. Следовательно да, говорю.

Тут бы сказать «каков вопрос — таков ответ», но это было несправедливо. Хоть и не так сложно было подколоть недоумевающего, шокированного меня.

— А тут… Это нормально для котов? — следующий вопрос был попыткой систематизировать безумие, понять правила и чего вообще ожидать от остальных животных этого мира?

— Нет, — ответил Баюн. — Обычные коты здесь ловят мышей, дерут мебель, требуют еду, а говорить не умеют. Но я-то необычный.

Он сказал это с такой простой, незыблемой уверенностью, что сомневаться не приходилось.

— Мне лет куда больше, чем этой вашей империи, — продолжил он, лениво потягиваясь. — И в кончике моего хвоста магии больше, чем во всей твоей жизни, хоть эта планка и невысока.

Лет больше, чем империи… Ей, судя по всплывшим в голове обрывкам знаний, было несколько веков в ее нынешнем виде. Значит, этот кот был стар. Супер стар, еще и волшебный.

— Погоди… — в голове что-то щелкнуло. Имя. Я до этого момента воспринимал его просто как кличку, подражание оригиналу. Но может… — Тебя назвали в честь кота из сказок, или ты… Тот самый Баюн?

Мой собственный голос звучал изумленно.

А вот Баюн приобрел весьма самодовольный вид, даже как будто немного приосанился.

— Из сказок? — он фыркнул, но в голосе слышалось удовлетворение. — А, старые времена. Грань между мирами тогда была потоньше, вот кто-то из ваших в наш мир и заглянул на свою голову. Может, через сон или видение… Увидел, услышал, запомнил. А потом вернулся и рассказал как смог. Ну или кто из наших попал в ваш мир как вот ты, только наоборот. Да, это я собственной персоной.

Я молча смотрел на него.

Кот Баюн.

Не персонаж. Не выдумка. Не плод народного творчества.

Реальное живое существо из древних мифов, которое сидело сейчас передо мной в грязной квартире Волконского.

Все. Приехали. Я попал в реальность, где мифы были правдой. Где сказочные персонажи пьют молоко из блюдца и вслух жалуются на хозяев.

В моем мире были полупроводники, нейросети, криптовалюта и фондовые рынки. А здесь — говорящие коты из легенд и магия.

Я почувствовал, как по лицу расползается идиотская, нервная ухмылка. Хотелось засмеяться. Громко, истерично, до слез, но смех застрял где-то в горле.

А Баюн, откровенно довольный произведенным эффектом, продолжил умываться, вылизывая лапу.

Итак, рядом со мной наводил марафет самый настоящий кот Баюн из русских сказок. Мой разум кричал, что этого не может быть. Что я спятил, что это все еще сон, галлюцинация, что угодно, только не реальность.

Только вот удивление ощущалось как-то слабо, неискренне. Будто мое подсознание говорило: «Да, все так. Чему ты удивляешься, дурень?»

Эта внутренняя раздвоенность сбивала с толку больше всего.

Почему я не двинулся умом от шока еще там, у цеха? Почему, увидев левитирующие машины и магические щиты, я просто принял это к сведению? Отговорка про сон была удобной, но дело не только в ней. Было что-то еще. Что-то, что заставляло меня воспринимать невозможное как норму.

Я снова прокрутил в голове события последних суток.

Как моя рука сама, в полной темноте, нашла выключатель на ночном столике? Я никогда раньше не был в этой комнате.

Как я, выйдя из машины, безошибочно пошел к нужному подъезду и поднялся на нужный этаж? Я понятия не имел, где живет Волконский.

Как в моей голове сами собой всплыли имена, должности, детали? Князь Милорадович. Министерство Магических Ресурсов. Мое собственное, ранее чужое имя — Дмитрий Волконский.

Это были не мои знания. Я этого не знал и знать не мог. Это были знания Волконского.

И тут до меня начало доходить. Быстро, будто где-то в голове пробило, наконец, засор.

Есть я — Дима Волков. Моя душа, моя личность, мой опыт, мои воспоминания о той, прошлой жизни. И есть это тело. Тело какого-то Дмитрия Волконского. А вместе с телом — его подмаринованный спиртом, запущенный без нагрузки мозг.

А бонусом мне, похоже, достались воспоминания. Только вот вопрос, почему я при этом сохранил свои? У души тоже есть копия памяти? Непонятно, но с этим разберемся позже.

Именно из-за памяти я не испытал должного шока. Мое сознание, сознание Димы Волкова, видело чудо, абсолютное нарушение всех мыслимых законов природы. А мозг Волконского, вмещавший мой разум, реагировал на это как на обыденность. Для него летающая машина была такой же привычной вещью, как для меня — обычный автомобиль. Для него говорящий кот-фамильяр был просто частью быта.

Мой разум кричал: «Этого не может быть!». А его мозг спокойно отвечал: «Все в порядке. Это норма. Так было всегда».

Получалось, что я знаю все, что знал мой предшественник. Вся его жизнь, тридцать лет опыта в этом мире, у меня в голове. Но информация не выливалась на меня сплошным потоком, и слава Богу — думаю, если бы в мою голову разом загрузились все воспоминания о чужой жизни от рождения до смерти, крыша бы точно съехала. Наверное, это такой защитный механизм.

Да и в обычной жизни память работает так же. Мы же не помним все и сразу. В каком-то смысле оно как с компами: есть оперативная память — быстрая, но небольшая. В ней находится то, что нужно прямо сейчас. А все остальное лежит на жестком диске, в архиве. И когда появляется необходимость, нужная информация подгружается в «оперативку».

Вот и тут точно так же.

Я увидел Милорадовича и вспомнил, что о нем знаю. Меня спросили, кто я — и я без труда назвал имя и должность. Зашел в подъезд — и ноги сами понесли меня к нужной квартире.

Можно было напрячься и перебрать прямо все воспоминания, но это даже в спокойной обстановке не так просто, как кажется. Чтобы что-то вспомнить, надо было об этом хотя бы подумать. А откуда я знаю все перипетии жизни моего предшественника?

Эта теория многое объясняла и давала надежду. Оказывается, в этом мире я не был совсем уж слепым котенком. Просто надо эти знания освежить.

Я глянул на Баюна. Он, закончив с умыванием, снова смотрел на меня.

— Так, — произнес я, начиная процесс. — Я — Дмитрий Сергеевич Волконский. Советник в Министерстве Магических Ресурсов.

Баюн чуть склонил голову.

— Младший. Младший советник, — поправил он. Без издевки, просто проявлял внимание к деталям.

Стоило мне произнести эту фразу, как дело тут же пошло. Информация всплывала в моем разуме, подтягиваясь в «оперативку».

Здание министерства, мой кабинет, лица и имена людей, с которыми Волконский контактировал на работе… Его — а теперь мои — должностные обязанности.

Теоретически я должен был заниматься анализом запросов на выделение ресурсов, отчетностей немногочисленных оставшихся предприятий, документов всяких. На практике же моя работа состояла в том, чтобы не мешать работать другим. Я ставил подписи на документах, даже не читая, дремал на совещаниях и большую часть времени просто сидел, залипая в телефоне либо помогал «решать вопросы» в меру своей ограниченной власти за «неофициальные премии», с которых в основном и кормился.

А после работы начиналась настоящая жизнь. Ну как жизнь. Ее имитация.

Бани, кабаки. Ресторан «Уральский самоцвет» — главное злачное место города. Там собирались все: нувориши, бандиты средней руки, коррумпированные чиновники, мутные «решалы». Все, кто сумел оторвать кусок от и без того на ладан дышащего тела Каменограда. Там открыто демонстрировалось нечестно нажитое и честно отнятое. Самые «сливки» этого, с позволения сказать, общества, Волконскому были не по статусу, но своя компания у него имелась.

Гоша Спиридонов. Майор из городского управления внутренних дел, по-простому — мент. Не полицейский, а именно что мент. Его лоснящаяся, красная рожа так и грозила разойтись по швам в любой момент, и нажрал он ее совсем не на официальную зарплату.

Коля Воробьев. Вечно улыбчивый, все понимающий, и была у него характерная черта, которую очень ценил Волконский, и которая настораживала меня. Он в основном слушал, а если и говорил, то больше про собеседника, и почти никогда про себя, в каком бы подпитии ни пребывал. Наваривался на каких-то схемах, суть которых знал только сам, да и то не факт. Определенно неглупый. Мог бы подняться и выше, но предпочитал не светиться. Таким образом, Коля был единственным, кто в «нашей» компании оставался по выбору.

Леха Барских. Такой же чинуша, только из другой госконторы, со своим профилем и своими наварами. Волконский в нем видел родственную душу, и неспроста.

Были и другие, один другого краше. Но думать о них особо не хотелось.

Иногда я, то есть старый Волконский, еще захаживал в игорный дом. Карты, рулетка. Но, как ни странно, в хлам не проигрывался. Несмотря ни на что, Волконский отчего-то всегда знал, когда остановиться и выйти. Одна из его немногочисленных сильных черт.

Ох, ну и воспоминания. Будто в помоях искупался. Но что поделать? То был он, а не я. Каяться за чужие грехи я не собираюсь, а вот расхлебывать придется.

Нужно было продолжать. Узнать немного о более глобальной картине, понять, где вообще живу.

— Так, а страна у нас… — я снова заговорил, чтобы запустить процесс. — Уцелевшая Российская Империя, верно? И правит… Николай Четвертый?

Баюн удивленно посмотрел на меня.

— В смысле — «уцелевшая»? У вас что, не так?