Даль-цвет. Том 3. Лазурит

Глава 9

Оглядев картину, сделанную Нэссой, я констатировал:

— То, что надо. И, пожалуйста, добавь ещё серебрянку.

— Ты же в прошлый раз её сам нанёс?

— Сейчас я её с собой не беру и не хочу, чтобы были следы на коже. Перестраховка, чтобы меня было труднее засечь.

Нэсса растолкла серебрянку в плошке и нанесла на холст тонкой кистью. Пожелала мне напоследок удачи, и я, сосредоточившись, сделал шаг в открывшийся переход.

Сентябрьский ветер дыхнул в лицо. Переждав головокружение, я осмотрел окрестности и удовлетворённо кивнул.

Передо мной была зубчатая стена из буро-красного кирпича, за ней виднелся Большой Кремлёвский дворец, а над ним развевался имперский флаг, чёрно-жёлто-белый. Именно так, как было на картине у Нэссы.

Архитектуру она взяла из путеводителя, флаг же дорисовала, используя мой набросок, сделанный цветными карандашами.

Тут был довольно тонкий момент.

Вообще-то полотнище с такими цветами считалось официальным флагом империи всего четверть века. А уже Александр Третий перед своей коронацией «высочайше повелеть соизволил» вывешивать в торжественных случаях другой триколор, бело-сине-красный.

То есть флаг на двери-картине был, по сути, отсылкой к царствованию Александра Второго — и, соответственно, проекцией тогдашних тенденций на современность.

Зато я мог быть уверен, что попаду именно в императорскую Россию, а не в постсоветскую, например, где полосы на флаге снова имеют белый, синий и красный цвет.

Сомнения я испытывал, правда, насчёт окраски кремлёвских стен. Как они должны выглядеть на картине? Их ведь белили в девятнадцатом веке. Но, поразмыслив, я всё же попросил Нэссу использовать тот оттенок, к которому я привык, красно-бурый. Стены без побелки, по-моему, никак не противоречили исторической логике.

В общем, переход состоялся.

Я стоял на Кремлёвской набережной у парапета. Было тепло, но облачно. Мостовая передо мной пустовала — машины ждали поодаль на светофоре. От Александровского сада по «зебре» как раз переходили две барышни, но рядом со мной пешеходов не было. Моё появление прошло незамеченным.

На светофоре загорелся зелёный — машины тронулись, покатили мимо меня. Малолитражки и представительские седаны, спорткары и внедорожники. Ни одной знакомой модели, а из эмблем я узнал только «мерседес». Дизайн был размашистый. Если сравнивать с моим миром, то виделось нечто среднее между округлой стремительностью шестидесятых и угловатой мощью семидесятых.

Не теряя времени, я прошёлся туда-сюда и сделал следопытское фото, ракурс был подходящий. Барышни между тем приблизились и взглянули на меня с любопытством — шатенка и соломенная блондинка с длинными волосами. Одеты они были нарядно, но без особой помпы — короткие приталенные плащи, юбки до колен, высокие сапоги на каблуках. Ну, в общем, ожидаемо. Вряд ли кринолины имели шансы остаться в моде до этих дней.

Я посторонился и сделал вежливый жест — прошу, мол. Барышни улыбнулись и процокали мимо, не шарахаясь с визгом, что обнадёживало.

Проводив их взглядом, я переключился на следопытское зрение. Пейзаж выцвел и стал контрастным. Каменный парапет вдоль реки и бордюры вдоль тротуаров едва заметно посеребрились на кромках, но это был скорее мой личный фильтр восприятия, а не индикатор присутствия серебрянки. Ползучих бликов, как в предыдущем альтернативном мире, я пока не заметил, фон отличался.

Я неторопливо обошёл Кремль с востока, выбрался на Красную площадь. Мавзолей там отсутствовал, разумеется. Бродили туристы, щёлкали фотоаппараты. Одежда — в меру консервативная, без яркой синтетики. Много светлых плащей, иногда короткие куртки, изредка джинсы. Публика помоложе — с непокрытыми головами, постарше — в шляпах.

За гуляющими присматривал двухметровый широкоплечий городовой — усатый, в иссиня-чёрном мундире и в фуражке с кокардой. Разве что шашки не хватало, вместо неё он носил резиновую дубинку.

Здесь, на брусчатке, я рассмотрел-таки пару размытых бликов. Ко мне они, однако, не подползали. Значит, я правильно угадал — во время прошлой вылазки они реагировали не на меня, а на пузырёк с серебрянкой.

Напротив Кремля тянулся фасад торговых рядов. Насколько я мог судить, он отличался внешне от ГУМа. Имелся портик с цилиндрическими колоннами, треугольный фронтон и длинная вереница высоких окон.

К торговцам я и направился. Магазины и вправду располагались рядами — одежда с обувью, ткани, шторы, аксессуары. Фотоаппараты, магнитофоны, громоздкие телевизоры с выпуклыми экранами, холодильники со скруглёнными линиями и пузатыми дверцами, скороварки, электроплитки, кофемашины.

Цены здесь были, видимо, не самые низкие — многие посетители держались как на экскурсии. Покупателей, впрочем, тоже хватало. Вывески щетинились ятями, новая орфография до этого мира не доползла.

Рядом с ювелирными лавками я увидел ломбард.

В кармане я держал два крошечных самородка и золотую булавку, купленную в базовом мире. И вот теперь задумался — что удобнее сбагрить?

Необработанное золото без проблем находило сбыт в большинстве известных реальностей. К тому же оно лучше поддавалось транспортировке через картины-двери, поэтому следопыты охотно брали его с собой.

Однако и с ним, как водится, имелись нюансы.

В Союзе, к примеру, я поостерёгся бы где-нибудь предъявлять самородки. Да и насчёт здешней России испытывал сильные сомнения.

В моём мире, насколько я мог припомнить, лет за пятнадцать-двадцать до революции разрешили свободный оборот шлихового золота. А здесь как?

В ломбарде я показал булавку:

— Здравствуйте. Хочу вот продать.

— Полтора грамма, — констатировал пожилой хозяин, взвесив её. — Уж не обессудьте, но больше двух целковых не дам. Два с четвертью — край.

— Годится.

В отличие от визита в Союз, я собирался здесь задержаться как минимум до вечера, а то и остаться на ночь, если потребуется. Путешествовал я в этот раз без серебрянки, и следовало экономить прыжки, оставшиеся в запасе. Так что деньги нужны были.

Для начала я решил разобраться с местной историей.

Отыскав поблизости книжный, я купил сборник очерков, посвящённых ключевым российским событиям девятнадцатого и двадцатого века. А в киоске поблизости взял «Московские ведомости».

Из торговых рядов я вышел в Ветошный переулок, как подсказала табличка. Свернул налево, дошёл до Никольской улицы. Та была пешеходной, по центру располагались скамейки. Я сел лицом к трёхэтажному зданию с обильной лепниной, арочными окнами и бельведером по центру. Мимо фланировали туристы, а я развернул газету.

Старая орфография раздражала, но я всё-таки вчитался.

Центральной темой была выездная сессия Государственного совета, которая в эти дни проходила как раз в Кремле. Я глянул список участников — князья и графы, министры и высшие чиновники. Обсуждали социально-экономическую политику.

Долго и обстоятельно газета писала о предстоящем визите австро-венгерского императора Карла Людвига. Впрочем, про культуру и спорт здесь тоже рассуждали охотно — в особняке Цветковых сейчас готовилась выставка художников-передвижников четвёртой волны, а сборная России по футболу продула сборной Пруссии в Кёнигсберге.

Я отложил газету и раскрыл книгу.

Пробежавшись по оглавлению и полистав страницы, я быстро нашёл главу, которая дала мне подсказку. Понял, как разветвилась история.

Ранней весной одна тысяча восемьсот пятьдесят девятого года в Москве, Нью-Йорке, а также в британском Дувре и во французском Кале была замечена необычная серебристая изморозь. Высказывалось предположение, что это некая разновидность атмосферных осадков, чрезвычайно редкая. На решётчатых парапетах Москвы-реки, например, «изморозь» продержалась до середины осени, не растаяв даже под летним солнцем.

Причём, судя по всему, никаких загадочных свойств субстанция не имела. Зато и видели её все. Этот факт я взял на заметку, чтобы обдумать позже.

Феноменом заинтересовался и старший сын императора Александра Второго, цесаревич Николай. Отметив своё совершеннолетие в сентябре, он съездил в Москву, чтобы увидеть «изморозь» собственными глазами. О ней к тому времени много писали в прессе и спорили в научных кругах.

Последствий для науки, однако, это не возымело, природа явления осталась загадкой. Автор очерка упоминал об «изморози» лишь для того, чтобы подчеркнуть любознательность цесаревича. На это качество указывали и наставники Николая, профессора университетов — лингвисты, экономисты, историки, правоведы. А феномен в Москве усилил его исследовательский азарт.

В начале следующего года наследник российского престола отправился в длительное путешествие по стране в сопровождении графа Строганова, чтобы изучить, как управляются губернии на местах и чем живут люди.

И вот здесь-то имелся один момент, о котором не подозревали авторы книги, поскольку не могли оценить события как сторонние наблюдатели. Но мне он бросился в глаза моментально.

Путешествие цесаревича Николая началось значительно раньше, чем в моём мире, и проходило иначе. Из-за разъездов он в шестидесятом не поучаствовал в скачках на ипподроме в Царском Селе и не получил там травму. Поэтому четыре года спустя он не заболел так серьёзно, как это случилось в моей реальности, и не умер.

Он продолжал взрослеть, а после смерти отца был коронован, как и планировалось.

Да, именно он, а не его брат Александр.

Вместо Александра Третьего страна в восьмидесятые годы прошлого века получила Николая Второго — но не того, который был в моём мире, а его тёзку.

И этот совсем другой Николай продолжил либеральные реформы отца, стараясь исправить их многочисленные изъяны, добить крепостное право и подстегнуть промышленность. Он, по воспоминаниям современников, с толком подбирал кадры, и дело сдвинулось.

Страна пошла другим курсом.

В Европе тоже всё развивалось не совсем так, как было мне привычно. В очерках, правда, об этом писалось вскользь, поэтому я толком не разобрался. Но, насколько я понял, после появления «изморози» на берегах Ла-Манша французы и англичане обменивались на этот счёт информацией. Между собой общались поначалу учёные, но затем втянулись политики, и всё это переросло в затяжные и замороченные переговоры — уже не об «изморози», а о международных раскладах.

К переговорам подключились другие страны. Итогом через полтора года стал Второй Венский конгресс с участием всех ведущих европейских держав — соперники сели за один стол. На этом фоне, кстати, отсрочилось начало строительства Суэцкого канала. За него взялись только через пятнадцать лет, но прокопали быстрее, поскольку стран-инвесторов стало больше, а труд сразу применялся механизированный — паровые землечерпалки, краны, узкоколейки для вагонеток.

Изменения продолжали накапливаться, и в нынешнем веке мир был совсем не похож на тот, который я изучал когда-то. Политическая грызня продолжалась, но обошлось без мирового конфликта. Монархии сохранились, в том числе и в России, где не было революции.

Научный прогресс продвигался без лихорадочного галопа, но основательно. Первую АЭС запустили в начале семидесятых, в космос вышли тогда же. Уже имелась международная орбитальная станция, проектировался корабль с ядерным двигателем, тоже международный, для полёта на Марс. Россия везде участвовала, автор это подчёркивал…

Почувствовав лёгкое головокружение, я оторвался от чтения.

Пора было сделать паузу — восприятие слишком перегрузилось за последние два часа. Сначала переход из другого мира, затем куча исторической информации…

Встав, я убрал газету и книгу в сумку. Заметив будочку с пирожками и чаем на перекрёстке, подошёл туда, перекусил не спеша. Пирожки оказались вкусные — с мясом, капустой и яблочным повидлом. А взяли с меня пятнадцать копеек. Инфляция тут, похоже, не особо свирепствовала, хотя без неё не обходилось тоже — в экономическом разделе «Ведомостей» она упоминалась, по крайней мере.

Снова зайдя в торговые ряды, я купил ещё одну книгу, чтобы прояснить некоторые накопившиеся вопросы. Попросил и что-нибудь про «изморозь», но меня разочаровали — книжек на эту тему не оказалось. Феномен с прошлого века не проявлялся, о нём все давно забыли, кроме историков и метеорологов. Подробности сохранились только в архивах.

Ну, и карту Москвы прикупил, конечно.

Поколебавшись, я вернулся на набережную.

Как действовать дальше, я не особенно представлял. Но помнил, что серебрянка в её «историческом» варианте притягивается к древним водным путям. Так что, если искать подсказки, то здесь.

Дошагав до середины моста с широкой автомобильной дорогой и тротуарами по бокам, я остановился и посмотрел на Москву-реку. Слева от меня на берегу расположился квартал с не очень высокими зданиями в стиле хайтек. Между ними росли желтеющие деревья, а солнце, выглянув из-за туч, блеснуло на стеклянных фасадах. Коммерц-площадка «Зарядье» — так это называлось на карте. Справа же к берегу подступили многоэтажки-ретро, с кремовыми и белыми стенами без балконов.

Я переключился на следопытское зрение. Поначалу разницы почти не заметил, но через полминуты стало казаться, что блеск на волнах едва заметно усилился, приобрёл более отчётливый серебристый оттенок.

В практическом смысле, правда, мне это не особенно помогло. Куда всё-таки идти? Я ещё раз оглядел берега. Очевидных подсказок не было, но вроде бы справа на мостовой промелькнул на миг серебристый блик. А может, мне просто померещилось. Тем не менее я двинулся туда, прочь от Красной площади.

Пересёк островок между рекой и водоотводным каналом. Свернул к мосту, который назывался Чугунным и имел металлический парапет. И вновь на металле почудился серебряный отблеск.

Улица Пятницкая уводила на юг, чуть отклоняясь к востоку. Через полторы сотни метров я свернул в переулок, влево, попетлял вместе с ним и через пару минут наткнулся на трамвайную линию. Рельсы серебристо блеснули.

Трамвай подъехал с северо-востока — вишнёво-красный понизу и желтовато-бежевый в верхней части. Я заскочил в салон. Кондукторша в форменном тёмно-синем берете стребовала с меня пять копеек, и я стал смотреть в окно. Как выглядит эта местность у меня в мире, я понятия не имел — не бывал ни разу. Но, скорее всего, пейзаж там смотрелся более современно. Здесь же мимо тянулись особняки старинного вида, окружённые деревьями.

За один из них зацепился взгляд, и я выскочил из трамвая на следующей остановке, через две сотни метров.

Вернулся к особняку пешком и некоторое время стоял, присматриваясь. Вроде бы ничего необычного — два этажа без надстроек, желтоватые стены, изящный портик и палисадник с подстриженными кустами. Добротно, но не роскошно.

Следов серебрянки я не заметил, и всё же дом чем-то выделялся на общем фоне. Но чем конкретно, сообразить я не мог.

Оглянувшись, я изучил другую сторону улицы. Под прямым углом от неё ответвлялся узкий проулок. Я углубился в него, прошёл шагов тридцать и, обернувшись, вновь посмотрел на дом следопытским взглядом.

Серебряных отблесков я так не обнаружил, но ощущение неправильности усилилось. Я дополнительно форсировал зрение, сконцентрировался — и минуту спустя сформулировал-таки мысленно свои впечатления.

Если бы я сейчас смотрел не на реальный пейзаж, а на фотографию, то мог бы предположить, что особняк в неё вклеили — очень качественно, без швов и без перепадов резкости, без цветовой разбалансировки, но всё-таки.

И дело было не в архитектуре, а в чём-то совсем другом.