Княжна

Княжеская сила

Ужин довольно скудный, если сравнивать с партизанами, и обильный — если с институтом. При этом я чувствую, будто стул жёстче становится. Наверное, закончилось время действия отвара, и следует ожидать слабости. Это, конечно, угнетает, но я осознаю, что с этим ничего не поделаешь. Но стоит только ужину завершиться, а завершается он резкой трелью звонка, как в тот же миг из-за стола исчезает Маруся. Я вздрагиваю, а глаза Дарьи моментально наполняются слезами, она порывисто встаёт, я следую за ней, при этом мы молча идём до нашей комнаты.

Не нужно быть сверхумным, чтобы понять, в чём дело, — Марусю мучить будут. Покажут мне, а затем и моя очередь наступит. Жаль, что начали с неё, но тут точно ничего не поделать — представлю, что я в институте, и постараюсь избежать наказания, хотя, если наставнице желается, она найдёт, к чему придраться, — это я хорошо изучила.

В спальне Дарья падает на кровать, начиная отчаянно рыдать, отчего я понимаю: Марусю мы можем более не увидеть. Я подскакиваю к ней, помогая снять платье, потому что это правило запомнила. Желать девочке наказания не в моих правилах, тем более оно может быть очень страшным, судя по плачу Даши. Несмотря на то, что коротко называть себя она не разрешила пока, но про себя, наверное, можно.

Я обнимаю её так, как меня обнимала… мама. Обнимаю, глажу по голове и даю выплакаться. Наверное, остались мы вдвоём, раз каратели Марусю замучить решили. Я и знаю её всего ничего, но вот такого не принимаю. Она никому ничего плохого не сделала, но карателям это, видно, и не нужно, только желанием помучить произошедшее и объясняется.

— Маруся… — шепчет Даша в моих объятиях. — Только бы не немцы…

Тут меня обдаёт холодом — с такой тоской звучат её слова. Я же вспоминаю карателей в чёрном с бешеными псами на тонких поводках, в ушах моих звучит последний крик не успевшего добежать мальчика, и мнится мне, что сейчас погонят нас голыми куда-то. Разденут и будут гнать плетьми. От этой картины мне дурно становится.

— Главное, чтобы выжила, — шепчу я ей, стоя на коленях около кровати, так мне её обнимать удобнее. — Хоть бы не в огонь…

Видимо, я угадываю правильно, потому что Даша обнимает меня изо всех сил, отчего даже больно делает, и плачет даже сильнее, чем до этого. Я плачу вместе с ней, потому что страшно это — вот только недавно Маруся улыбалась, шла с нами вместе, и вдруг раз — и всё. И больше не будет этой девочки, замученной страшными палачами.

Но, видимо, её жалеют, не желая убивать сегодня. Я понимаю это, услышав вдруг тяжёлый, полный муки стон с кровати Маруси. Я резко вскакиваю, оборачиваясь к ней, и вижу… Я вижу покрытое странными полосами тело, замирая от этого страшного зрелища; Даша бросается к Марусе, а я даже не знаю, что мне делать. Но девочки понимают, как им помочь друг другу, значит, не в первый раз подобное происходит, и они пока живы…

— Лада, подай воды, пожалуйста, — просит меня Даша, что-то делая с Марусей.

— Пожалуйста, — протягиваю я нашедшийся на столе стакан.

Смотреть мне на девочку просто страшно. Дело совсем не в следах изуверского наказания, а в выражении её лица, на котором застыл ужас. Настолько запредельного ужаса я не видела ещё нигде и никогда, и именно он пугает меня настолько, что я будто засыпаю — всё вокруг становится чёрным, а я падаю куда-то, падаю и всё никак не могу упасть. Мне кажется, это длится вечно, отчего я просто расслабляюсь, понимая, что пришёл мой час, но нахожу себя на кровати.

— Ты не умирай, — жалобно просит меня Дашин голос. — Маруся ходить не может и говорить тоже…

— Такое… уже… бывало? — в три приёма спрашиваю я, но ответ не слышу.

Преодолевая слабость, я встаю, припоминая то, что рассказывала тётя Ира. Бывало так, что от страха ноги отнимались, тогда нужно было массировать, и спрашивать ещё. Я же видела, как партизаны за ранеными своими ухаживали, потому что шила же в той землянке. Поэтому я поднимаюсь на ноги и, покачиваясь, подхожу к кровати Маруси. Она вся мелко дрожит, я понимаю почему. Боится, что убьют, хотя, казалось бы, чего бояться? Мы все тут приговорены.

Прикасаюсь к её ногам, начиная массировать и чуть щекотать. Поначалу она никак не реагирует, но я делаю в точности, как мне тётя Ира показывала, поэтому, наверное, что-то начинает получаться — ноги дёргаются и двигаются понемногу, отчего Даша ахает, но молчит.

— Что молчит — то понятно, — негромко говорю я, копируя тётю Иру. — То голос сорван, а ножки сейчас починятся, это от страха они так.

— Меня не убьют… — шепчет Маруся, показывая, что я права.

— Тебя не убьют, — как могу, мягко говорю я ей, хотя и знаю, что нас здесь всех убьют, но ей сейчас нужно хоть немного прийти в себя. — Ты будешь жить.

Она успокоенно засыпает, рядом с ней в кровать ложится Даша. Я понимаю, отчего она так делает — испугалась сильно, а я ложусь в свою кровать. Первый лагерный день заканчивается, принеся лишь тревогу и твёрдую уверенность в том, что я не переживу эту «школу». Впрочем, Смерть и не обещала, что я выживу… Наверное, это всё мне наказание за то, что я княжна. Ведь не зря же революционеры меня так ненавидели? Вероятно, быть княжной — это грех, а в церкви нам лгали? Могли же лгать в церкви? Теперь я уже во всё поверю…

Я забываюсь тяжёлым сном, в котором передо мной вновь и вновь возникает мамино лицо с мёртвыми глазами. Я вижу его и кричу, кричу со всей мочи, будя девочек. Так что под утро обнаруживаю Дашу в своей постели. Видимо, именно это и позволяет мне хоть немного выспаться. Но утром встаю я с тяжёлым чувством, будто в последний раз.

— Вставайте, девочки, опоздаем! — увидев тормошащую меня, будто не помнящую о вчерашнем Марусю, я замираю. Мне и хочется спросить, и боязно — такой неестественной выглядит её улыбка.

— Ты ходишь? — удивляюсь я тем не менее.

— Так всегда бывает, — улыбается она мне. — Если ночь пережила, то утром никакого следа, но ночь ещё пережить надо…

— Лада забрала себе твой страх, — почти шёпотом произносит Даша. — Не знаю, как она это сделала, но она смогла и тоже пережила ночь, хоть и кричала страшно.

— Ты… Спасибо! — от души благодарит меня Маруся, а я совершенно не понимаю, за что. Наверное, я что-то сделала, отчего этой девочке стало легче, ну тогда всё правильно же…

После завтрака ко мне подходит Марья. Лицо её лучится довольством, что значит для меня — задумала она подлость какую. Палачи иначе не могут: день и ночь сидят они в раздумьях, гадости и подлости всякие выдумывая. Ну а раз на меня в предвкушении глядит, значит, на мою тему подлость. Видимо, невтерпёж ей стало, захотелось юную княжну измучить.

— Княжна, ты быстро справилась, — вроде бы даже хвалит, хотя обращение на «ты» не вполне привычно. — Потому сегодня пойдёшь на уроки.

— Хорошо, — даже и не думаю я возражать ей, хотя о трёх днях помню, но она, видимо, ждёт именно возражений и сейчас несколько разочарована.

— Твой класс — первый, — сообщает она мне, уходя.

Завтрак, кстати, очень институтский напоминает и по содержимому, и по количеству оного. Значит, будут и танцы, чтобы нас поскорее утомить, а утомлённый человек начинает ошибаться. Вон как улыбается, змея подколодная, ждёт ошибки, ну да я привычная, так просто ей не поддамся. Кстати, назначение в самый старший класс тоже не удивителен — ей нужен повод, и она его находит.

— Первый класс — это наш, — сообщает мне Даша, отчего я замираю.

— Самый старший? — решаюсь я переспросить.

— Нет, — качает она головой, — первый — самый младший.

— Вот как… — удивляюсь я, но не сильно. — И что там проходят?

В первом классе проходят, судя по рассказу, арифметику и самые начала наук, потому наказаний мало, ну тех, которые прямо в классе. Вот тут я узнаю, что бьют не только в специальной комнате, но и в классах. Могут и по рукам, и по шее розгой бить, что совсем уже странно. Я не слышала о таких наказаниях… Ну по рукам до института, по-моему, было от гувернантки, хотя я это время почти не помню, но по шее?

Очень странная школа, всё подтверждает мои выводы о том, что это вовсе не школа. Странно, что одежду оставили, — мне непонятно, на самом деле. Наверное, хотят продлить себе удовольствие, ну или им неприятно наши телеса разглядывать. Или… Впрочем, гадать можно бесконечно. Суть-то в том, что сегодня учителя будут искать повод, для того чтобы сделать мне максимально больно, а может быть, и замучить сразу. Это мне понятно, да что там понятно, я уверена в этом совершенно.

Почему я думаю, что эта демонстрация направлена на меня? Всё очень просто: Марья хочет испытать свою новую игрушку, только, забирая меня из лагеря, змеюка не ждала, что я княжною окажусь, вот и ищет именно повод. Видимо, мой титул не просто слова, колышущие воздух, а может, и её накажут за обычную игру. Кто знает, какие правила у палачей?

— Пойдём, времени мало, а за опоздание… — Маруся вздрагивает, её глаза полны слёз.

— Я поняла, — вздыхаю я, выпрямляюсь и величаво иду вперёд.

Если мне суждено быть избитой, замученной, убитой, я встречу свою судьбу с поднятой головой. Каратели и палачи не дождутся от меня мольбы, пусть делают, что угодно. Я могу кричать от боли, но мольбы они не дождутся, потому что я княжна и полностью уже уверена в том, что нынешний день не переживу. Значит, если повезёт, сегодня я отправлюсь к мамочке. Всё закончится, не будет больше карателей, а только мама. Мамочка, я иду к тебе!

Вот мы входим в класс. Тут человек десять, насколько я вижу, и, как один, смотрят с ужасом в глазах. Не всё так просто, значит, но мне уже не страшно. Я сажусь за первую парту, а Даша с Марусей отходят подальше, в самый конец класса. Не проходит и минуты, как появляется «учитель». Одетый в чёрное, что говорит мне обо всём, он мерзко ухмыляется, глядя на нас, я же голову перед этим карателем склонять не спешу. Я знаю, что сейчас будет больно, но оно будет, даже если я склонюсь, тогда зачем ронять мне свою честь?

— Для тех, кто забыл, — скорей шипит, чем говорит вошедший, — зовут меня Аспид Егорович, но вы слишком глупы, чтобы это запомнить.

Он вызывает к доске сжавшуюся от страха девочку тех же лет, что и Дарья, видимо, желая показать мне, что будет. Напрасно он это творит, ибо запугать готовую к смерти просто очень трудно. Нечем этому Аспиду княжну запугивать. А тем временем у доски шелестит чёрная плеть, и шелест этот оканчивается жутким совершенно криком запнувшейся ученицы. Я сразу вспоминаю, как били меня, потому, борясь со слабостью, вскакиваю со своего места.

— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикиваю я, копируя наставницу. И кажется мне в этот момент, что сила какая-то рвётся из меня, отчего Аспида отбрасывает от свернувшейся на полу девочки. — Будь ты проклят, и всё семя твоё! — продолжаю я. — И все те, кто поднимут руку на ре…

Свет внезапно резко гаснет, меня как будто что-то выключает, а в следующий момент я вдруг оказываюсь совсем в другом классе. И вот тут меня накрывает волна ужаса. Это чувство будто идёт откуда-то со стороны, оно не моё, но я уже и дышать не могу от объявшего меня ужаса. В груди разгорается пожар, а мне становится всё страшнее, хотя кажется, дальше некуда.

— Прокляла учителя… — слышу я спокойный голос Марьи. — Силой княжеской своей воспользовалась, маленькая дрянь. Ты сейчас об этом пожалеешь… Генрих, — переходит она на немецкий, что я отлично слышу, — можете начинать!

— Вы уверены? — я не вижу, кто это говорит, потому что от затопившей меня паники не могу даже пошевелиться. — Хорошо, — говорит кто-то, и передо мной предстает нелюдь в чёрном.

Спустя мгновение я взлетаю в воздух — и приходит боль. Сразу очень сильная, по сравнению с которой розги наставницы в институте ничто, она заставляет меня хрипло кричать, но я себя не сдерживаю, ведь пожар в груди всё сильнее. Я не слышу и не вижу, что со мной делают, да и даже дёргаться не могу, а боль становится всё сильнее, заполоняя всё моё сознание.

Мне слышатся слова, коих я не понимаю, крики, которые я не разбираю, мой рассудок, всё понимание заполняет страшная, просто жуткая боль. Я вижу уже ту самую полянку, куда стремлюсь сейчас изо всех своих сил, вкладывая в это стремление даже испытываемую боль, уже захлёстывающую меня с головой. Я жалею лишь о том, что не попрощалась с Дашей и Марусей… пусть они проживут чуть подольше…

Пусть они проживут подольше, а я рвусь к той самой полянке, когда внезапно ощущаю себя в огне. Он лижет моё тело, стремится испепелить, как в том амбаре, и как раз в этот миг происходит столь желанное. Громко вопя, я падаю на мягкую зелёную траву знакомой полянки, где впервые встретила Смерть.

— Ты смогла совсем чуть, но изменить мир, — слышу я сквозь шум в ушах.

Видимо, говорит она уже некоторое время, просто я не слышала доселе. А Смерть в ответ на мою просьбу просто молча качает головой, стукнув затем посохом о землю, отчего всё вокруг меркнет, а я кричу от нестерпимой душевной боли.