Княжна

Новая семья

Мы играем с малышками в ладушки, когда экран загорается снова. Оттуда на меня смотрит женщина. Платье на ней цветастое, не чёрное, но это не значит ничего, просто маскируются, гады. Выглядит она вполне русской — тёмные волосы, зелёные глаза, округлость лица, но это тоже ничего не значит, потому что улыбка у неё всё равно фальшивая.

— Лада, — мягко говорит она, но совсем не так, как обращалась ко мне тётя Зина. — Ты должна допустить на борт врачей, нужно осмотреть детей. Клянусь, мы не сделаем им ничего плохого!

— Вашим клятвам верить себе дороже, — отвечаю я ей. — А что для вас плохо, я не знаю. Зато знаю, что, пока вы живы, ничего хорошего вы сделать не сможете.

— Почему ты нам не веришь? — удивляется эта гадина.

— Потому что вы фашисты! — выплёвываю я в ответ. — Фриц, отключи эту гадину!

Экран со старательно делающей удивлённый вид фашисткой гаснет, а я задумываюсь: неужели они думали, что я поверю в такую примитивную игру? Но потом вспоминаю: мне здесь десять лет, и я для них существо низшее, так что могли. Они же совсем не знают, что я боевой пилот, о школе товарища Старинова не знают, вот и удивляются. Видимо, действительно не могут войти силой… Интересно, конечно, получается: пока я не поддамся на их сладкие речи, я в безопасности. И доченьки мои тоже.

— С вами хотят связаться, — сообщает мне Фриц. — Не соединять?

— Соединяй, чего там, — хмыкаю я, поглаживая притихших детей, — посмотрим, что ещё придумали, фашисты проклятые.

— Лада, доченька, — обращается ко мне незнакомая женщина с экрана. — Что с тобой случилось?

— Доченька? — ухмыляюсь я. — Или «особь»? Учитывая, что была я одна, ты меня предала. Настоящая мать не оставит своё дитя!

— Но так всегда делается! — восклицает она. — Если ребёнок слишком агрессивный, то нуждается в перевоспитании! Ты не понимаешь, взрослые лучше знают!

— Твари фашистские, — выплёвываю я. — Нет, ты даже хуже фашистов, — выкать я ей не собираюсь. — Ты предала своё дитя! Пошла вон, тварь, будь ты проклята!

Малышки начинают всхлипывать, но я их быстро успокаиваю, попросив Фрица всех желающих направлять на Луну, или ещё куда, но подальше от меня. Он подтверждает включение перенаправления вызовов, а я чувствую, что с трудом со слезами справляюсь. Тело моё к этой женщине даже не потянулось, значит, она, как матушка княжны, только формально была, но не было её рядом с ребёнком.

— Перенаправлено двадцать восемь вызовов, — отчитывается Фриц.

— Можешь не докладывать, — разрешаю я ему, вздыхая. — Убежать бы к Сашке… Мы можем поспать, чтобы нас никто не тревожил и не повязали спящими?

— Экипаж отдыхает, контакты запрещены, — отзывается дух бестелесный.

Ну, раз я его не нашла, значит, или он дух какой, или просто хорошо спрятался. Доченьки мои устали уже, да и я к Сашке хочу. Просто отчаянно хочу к мужу, потому что здесь фашисты сплошные. Лучше знающие взрослые… Тьфу. Я закрываю глаза, рядом засыпают поразительно быстро успокоившиеся котята.

— Здравствуй, любимый! — обнимаю я своего Сашку, уже готовая заплакать.

— Па-па, па-па! — радостно прыгают малышки, попадая в его объятия.

— Очень тяжело? — спрашивает он меня, отчего я всхлипываю и начинаю рассказывать.

— Не знаю, насколько они фрицы, — объясняю я ему, прижимаясь посильнее. — Но очень похоже на то, что над малышками хотят опыты ставить, а меня просто актировать. Ещё…

Я рассказываю о той, кто назвала меня «доченькой», кто поганым своим языком посмела называть себя матерью или просто подразумевать это. Ведь твари же просто не умеют по-человечески себя вести, им нужно обязательно унижать, а я для фрицев существо низшее, не зря же они об «особи» говорили, гады проклятые.

Сашка пытается найти для меня слова, но он понимает, что в таких условиях и сам бы не доверился. Была бы я одна — попробовала бы наверняка, но у меня дети.

— К тебе придёт из Тридевятого сопровождающая, — вздыхает муж, гладя меня по голове. — Можешь ей не верить, но дойди досюда, здесь я смогу защитить вас.

— Ты в Тридевятом, — вдруг понимаю я. — Но мы сейчас вроде бы не в школе, а где?

— В школе уже не живут, — гладит меня Сашка. — Сама увидишь, только дойди, хорошо?

— Хорошо, — киваю я и резко просыпаюсь.

Малышки ещё спят, а я припоминаю Тридевятое, понимая, что Сашка там совсем один, а вдвоём мы много наворотить сможем, так что не страшно мне то Тридевятое. Думаю, нужно дождаться. На душе моей так вдруг тоскливо становится… Хочется почувствовать руки мамы, настоящей мамы, но нет её у меня… Поскорее бы к Сашке уйти.

— С вами хотят поговорить, — слышу я голос Фрица.

— Что ж фашистам этим неймётся? — вздыхаю я. — Включай давай.

Я помню все свои жизни: и институтки, и малышки, и меня самой. Так вот, институтка из Смольного Императора, разумеется, видела, да и не раз, даже вживую, поэтому представшая передо мной на экране несуразица сначала заставляет прыснуть, а потом расхохотаться. Я просто даже ничего сказать не могу — меня смех душит чуть ли не до истерики.

Передо мной на этом самом экране стоит Император Всероссийский с бессмысленными глазами, на голове у него фуражка с красной звездой, а во рту трубка. Я от такого зрелища даже вздохнуть не могу — меня всю скручивает от смеха. Проснувшиеся доченьки звонко смеются вместе с мамой, экран при этом медленно гаснет. Интересно, что фрицы хотели этим изображением продемонстрировать.

— Почему вы смеётесь? — раздаётся голос, но совсем не Фрица, а чей-то другой.

— Император Всероссийский… Ха-ха-ха! В красноармейской фуражке! Ой, не могу! — отвечаю я ему. — Фриц, отключи их, пока я от смеха не умерла!

Я с трудом, прихихикивая, прихожу в себя. Это же надо, эдакую несуразность сотворить! Фрицы есть фрицы, что с них взять? Нелюди же…

На самом деле, ситуация напоминает пат в шахматах — я никогда не поверю фрицам, но запасы еды рано или поздно закончатся. И что тогда? Тогда придётся идти на прорыв, потому что взять нас измором у подлого врага не получится. Может быть, до тех пор из школы придут, а с Сашкой мы много чего сделать сможем. Надо просто надеяться на то, что местные фрицы не смогут нас как-то отравить, кстати.

— Фриц, а газом нас отравить не могут? Усыпить или убить? — интересуюсь я у бестелесного духа, и в этот момент что-то начинает жужжать.

— Атмосфера изолирована, — докладывает он.

Это же значит, что не могут, правильно?

Девочки мои гоняются друг за другом по разбросанным подушкам, играют и веселятся, постоянно оглядываясь на меня. Но видя, что мама никуда не делась, продолжают играть. Они у меня вымытые уже, да и я тоже, поэтому и резвятся, наверное. Воду они очень любят, что Мариша, что Маруся, а ушки во время мытья сами прижимают к голове так, что и не разглядишь. В это время с экрана меня то пытаются убедить, то напугать, как они считают, вот только нет в этих речах настоящей ласки.

— Почему ты нам не веришь? — очередной фриц мужского пола с интересом смотрит на меня. Как на редкое насекомое, по-моему.

— Вы лжёте, — объясняю я ему спокойным тоном. — Вы хотите меня обмануть и сделать плохо малышкам. Как всегда делали.

— Но как тебя убедить, что это не так⁈ — вопрошает он, а я вижу злость в его глазах.

— Ты думаешь, гнида фашистская, ребёнка легко обмануть? — негромко спрашиваю я. — Ребёнка, видевшего Майданек? Смотревшего в глаза мёртвой мамы? Ты, тварь, считаешь, что я всё забыла⁈

И я рассказываю этому нелюдю, какой бывает мама. На что она готова ради своего ребёнка, как закрывает и защищает. И какими бывают они — фашисты поганые. И с каждым моим словом эта тварь становится всё белее, он понимает: я всё помню, всё-всё! И пока бьётся моё сердце, буду их ненавидеть всей душой. Экран гаснет на середине моей фразы и больше не загорается, а я давлю в себе желание его разбить. Я злюсь, конечно, не в силах сдержаться, а ещё мне очень хочется плакать. Обнять кого-нибудь и плакать, потому что сил моих нет! Совсем нет сил, как будто выматывают меня эти поганые фашисты.

И тут прямо посреди комнаты вдруг возникают двое. Мужчина и женщина появляются прямо из воздуха, они одеты в старорусские наряды. Малышки мои, взвизгнув, прячутся за мамой, а я… Я не чувствую в них врага. Всей душой, всем телом ощущаю я близкого мне человека, родного, и от этого просто теряюсь, потому что нужно же маленьких защитить. Одно ясно — это не фрицы, но вот кто они?

— Здравствуй, Лада, — очень ласково, совсем как мама Лида, здоровается со мной женщина. Я даже интонации узнаю, но борюсь с собой, чтобы не сделать шага к ней.

— Кто вы? — спрашиваю я, не понимая своих реакций, но сразу же предупреждаю. — Я не отдам вам малышек!

Они какие-то очень добрые, по моему внутреннему ощущению, но верить я не тороплюсь, хотя почему-то очень хочется. Всей душой хочется поверить, и причину этого желания я не понимаю. Но женщина так ласково смотрит, как фрицы просто не умеют!

— Меня зовут Велеславой, Ладушка, — мягко произносит она, улыбаясь мне так же, как умела только мама. — Это муж мой, Станислав. Мы пришли пригласить тебя в школу Ведовства.

— Знаю я эту вашу школу, — отвечаю я ей, не успев даже ничего сообразить, изнутри просто бешенство поднимается, потому что школу я помню. — Чуть что не по-вашему — и спать на животе! Не пойду! Не заставите! Вы сделаете плохо детям!

Я готова драться, будто и забыв всё то, что Сашка во сне говорил, но бить моих малышек я не дам, никому и никогда! На меня смотрят с сочувствием, и есть что-то очень знакомое в этом взгляде. Я уже почти готова к бою, но тут удивляется Станислав.

— Ты уже однажды проходила Путь? — интересуется он, кивнув Велеславе. — С тех пор многое изменилось, Лада. Детей бить нельзя, да и никто не отнимет детей у мамы.

Он что? Он понимает, что малышки мои? Я испытующе смотрю ему в глаза, боясь поверить и так желая этого. А в его взгляде ласка, сочувствие какое-то, доброта. Фрицы так смотреть просто не умеют, особенно на таких, как я. И я… Я не могу удержаться…

— Ты понял… — тихо говорю я ему, но мне всё равно нужны гарантии. — Как я могу быть уверена, что ты правду говоришь?

Он задумывается, а Велеслава делает шаг ко мне. Она присаживается на колено, заглядывая мне в глаза, и я вдруг чувствую себя так, как будто мама Лида рядом. Она хорошая, добрая, я всей душой чувствую это, едва справляясь со слезами. И тут Велеслава обнимает меня, буквально заворачивая в своё тепло. Этого я уже выдержать не могу, сразу же заплакав. Мамин плач подхватывают и Маруся с Маришей, но я просто не могу остановиться, потому что… Это мама… Я просто чувствую всей собой — за мной мама пришла! Мама!

Она шепчет мне на ушко, что больше никто и никогда меня не ударит, не сделает плохо малышкам, не бросит, и я… Я верю ей! Я не знаю, почему, но верю всей душой, она не обманет!

— Я не знаю, отчего верю тебе… — признаюсь я ей. — Но я верю! Если ты предашь…

— Я никогда не предам доченьку, — отвечает мне… мама?

Это невозможно, просто невыразимо, необъяснимо, но я понимаю, что меня держит в руках мама. Настоящая мама! Как мама Лида! И я вцепляюсь в неё изо всех сил в страхе, что она исчезнет, а малышки цепляются за меня, но уже не плачут, поняв, мама не от боли плачет.

Мы на подушках сидим, я зацеловываю моих уже начавших улыбаться доченек, а мамочка и… папочка? Господи, у меня есть мама и папа, я чувствую это. Я ощущаю Велеславу родной, и Станислава тоже, а мои маленькие льнут ко мне, ничуть не опасаясь их. Значит, всё правильно? Всё так и должно быть?

— Пойдём домой, доченька, — мягко говорит мне мамочка, на что я киваю.

Я объясняю малышкам, что мы идём домой, прочь из этого места, полного фрицев, и папа поднимает брови, а потом вглядывается в мой комбинезон и кивает, он всё-всё понимает, я уверена в этом. Только как же мы пойдём, ведь доченьки маленькие ещё, а по дороге далеко идти.

— Малышки на дедушке поедут, — хихикает мама, всё поняв даже без моего вопроса. Она действительно мама, потому что очень понимающая, ласковая, правильная. Не такая, как эти фашисты.

Маруся и Мариша совсем против рук Станислава не возражают, удобно на них устроившись, а мама становится напротив стены. Господи, мама! Как долго я мечтала о ней, представляя её именно такой — необыкновенной, любящей, всё понимающей. А то, что она меня любит, просто чувствуется всей моей душой. Мама мне чуть улыбается и…

— Да откроется Путь! — она троекратно хлопает в ладоши, и на стене открывается неведомо откуда взявшаяся там дверь.

Я прижимаюсь к маме, взявшей меня за руку, и вместе с ней делаю первый шаг на упругую чёрную дорогу среди звёзд. Я делаю шаг в новую жизнь, в которой у меня есть мама. И папа тоже есть. И двое моих бесконечно любимых малышек. Дорога чуть пружинит под ногами, а я улыбаюсь. Мама…