Княжна

Мама

Мариша и Маруся сейчас проснутся. В этом странном месте, названном «рубка», нашёлся и диван для моих малышек. Девочки выглядят совершенно обыкновенно, только носики больше похожи на кошачьи, но они их не облизывают, значит, смачивать, как кошкам, не надо, ну и ушки у них очень подвижные, когда не страшно. А так обычные дети трёх примерно лет, может, меньше, но вряд ли больше. Волосы на голове у них до плеч, что удобно, пока маленькие, шерсть на лице и на руках отсутствует, когтей я не нашла, считаем, что нет.

Они не людской породы, но меня это не беспокоит совершенно, потому что они мои доченьки. Как они выглядят — это не так важно. Улыбаются во сне, мои хорошие. Откуда они взялись, да и откуда я взялась, мы попозже узнаем, сейчас же мне важно другое — всё ли они едят из того, что мы едим, с остальным разберёмся. Вот памяти этой девочки, которой я стала, у меня нет совершенно, да и разглядеть себя я пока не смогла, поэтому, как выгляжу, не знаю. Ладно, будет ещё время…

Дочкам я мурлыкательные имена дала, и они им, я вижу, очень нравятся. Мариша чуть темнее волосами, чем Маруся, так и различаю, а глазки у обеих какие-то искрящиеся, необыкновенные, голубого цвета. Возможно, потом у них, как и у котят, цвет глаз изменится, но пока он такой небесно-голубой. Красивые они у меня и очень послушные, да и меня приняли моментально. Интересно, почему? А я почему? Хотя я-то понятно…

Пошевелились одновременно, проснулись и подглядывают за мной. А я чувствую это, сразу обнимая пискнувших малышек. Прижимаю к себе этих солнышек, что жмурятся от удовольствия и чуть не урчат. Некоторое время мы тратим на то, чтобы пообниматься. Они маленькие совсем, им это очень нужно, да и мне, признаться, тоже. Вот я и стала мамой двоим малышкам, но какое-то глубинное чувство говорит, что это правильно. Перед глазами моими мама Лида, вот прямо мнится мне: стоит она на фоне этих серых стен и кивает, поддерживая меня.

— Проснулись, мои хорошие? — интересуюсь я, гладя льнущих ко мне девочек.

— Да-а-а, ма-ма, — тянут они хором, демонстрируя, как им приятна моя ласка.

— Сейчас послушаем, что нам этот недобиток сказать хочет, — объясняю я детям. — А потом посмотрим, что дальше делать будем.

— Почему «недобиток»? — явственно удивляется голос «спасателя».

— Считать опасными, желать убить, замучить тех, кто не похож на тебя, — начинаю я говорить, с трудом сдерживая себя, — может только фашист. Видать, не всех гадин мы в сорок третьем раздавили. Ну да ничего… — в моём голосе угроза, я знаю это. Но пусть знает, фашист проклятый.

— Согласно протоколу два-семь-четыре, любая фауна, не относящаяся к экипажу корабля, является потенциально опасной, — отвечает мне фашист.

— Я тебе покажу фауну, — мрачно обещаю я. — Дай только тебя найти, фашист проклятый! Голыми руками задушу!

Доченьки нашу перепалку слушают, но не реагируют почти никак, только, услышав злость в моём голосе, прижимают ушки. Но я глажу малышек, отчего они успокаиваются. А недобиток этот молчит, просто молчит, никак не реагируя на меня. Но я глажу доченек, продолжая свою речь. Сейчас во мне говорит маленькая девочка Лада, родных которой такие вот нелюди сожгли, потом убили маму, а её саму отправили в лагерь, хорошенько помучив при этом. Я говорю ему, что ни одна поганая лапа не коснётся моих детей, пока я дышу. Вот что я говорю этому недобитку!

— Противоречие основных протоколов, — отвечает он мне. — Основной разум отключён, приказывайте.

— Что это значит? — не понимаю я.

— Мозг спасательного корабля «Янус», по утверждению разумного, нарушил основные принципы безопасности, поэтому отключён, — объясняет мне ставший механическим голос. Даже тембр его меняется. — Приказы человека приоритетны.

Я всё равно не понимаю, что он имеет в виду, поэтому, усадив моих маленьких поудобнее, начинаю расспрашивать так, как учили, считая, что даже самые необычные факты фактами быть не перестают. Вот что мне удаётся выяснить: я нахожусь в спасательном корабле, неизвестно где, потому что даже море неизвестный мне назвать не может. Или не понимает меня, или это здесь как-то иначе называется. Далее. Тот голос, который всем тут управлял, отключён, что бы это ни значило, и теперь никто ничего без команды делать не будет. Ни плохое, ни хорошее. Врёт, поди, но пока и так сойдёт.

— Включи запись, которая для нас оставлена, — прошу я этого непонятного.

— Выполняю, — произносит голос, которого я пока решаю звать «Фрицем», о чём ему и сообщаю. — Принято, — отвечает он мне.

Вот сейчас и узнаем, что здесь за игры непонятные — то ли мы все в лагере каком странном, то ли моих малышек обидеть хотят, то ли ещё что… Не очень я понимаю, что здесь происходит, а вот с правильными вопросами у меня не очень, я пилот всё-таки, а не разведчица. Хотя если надо будет… В этот момент раздаётся щелчок, появляется звук — что-то трещит, что-то визжит, что-то хрустит, и вот на этом фоне ко мне обращается взволнованный женский голос:

— Воспитанница Евстигнеева! — женщина замолкает, затем продолжая. — Ладочка! Мы надеемся, что «Янус» сможет выйти из блуждающей чёрной дыры! С тобой будут двое котят расы Уррх! Они ещё слепые, но, когда откроют глаза, первого, кого увидят, воспримут мамой. Не подходи к ним близко, а то пожалеешь!

В этот момент что-то хрустит и запись прерывается, а я грустно улыбаюсь. Почему малышки меня так быстро приняли, теперь понятно. Почему они с ходу разговаривают — не очень, но не это важно. Учитывая явно прозвучавшую угрозу в конце этого сообщения, более похожего на бессвязные выкрики, всё ясно. Мне становится всё понятно: там были совершенно точно фашисты, доверять которым нельзя. Интересно, а управлять этой штукой я могу?

— Ты можешь двигаться на восток? — интересуюсь я у Фрица.

— Движение в направлении станции «Восток», — подтверждает мне недобиток, а я, даже и не думая тянуться к управлению, беру малышек за руки, чтобы отправиться в то место, где они были до встречи со мной.

Насколько я помню, на кораблях это называется «каюта». А каюта, где были котята, или предназначена для них, или их камера, но я буду с ними, поэтому ничего случиться не может. Похоже, я действительно попала в будущее. А здесь — фашисты, несмотря на то что говорят по-русски. Как так вышло-то?

Если мы на фрицевской территории, то на востоке должны быть наши. Поэтому я приказала недобитку везти нас на восток. А пока я усаживаюсь с моими малышками в каюте, где удобная полукруглая кровать и много подушек. Если у них только-только глаза открылись, значит, они маленькие ещё совсем, но выглядят трёхлетними, что меня удивляет.

Вот и зеркало. Из вытянутой зеркальной поверхности на меня смотрит княжна такой, какой она была в десять лет, только глаза выдают. Взгляд у меня жёсткий, ищущий опасность для моих детей. Одета я в такой же примерно комбинезон, что и у них, при этом у ворота видна красная полоса. Что это значит, я не очень понимаю, точнее, совсем не понимаю — нет у меня памяти этой девочки, кем я стала. Итак, мне десять лет, я ребёнок, и любой взрослый — враг, пока не доказал обратного.

Котята мои утомились уже, а ведь всего часа два бодрствовали. Значит, действительно, очень маленькие малышки мои. Они зевают, трут глазки кулачками, но не засыпают, смотрят только жалобно. Я всё понимаю, потому что сама такой была. Так же боялась спать без мамы Лиды, вот и им не очень комфортно.

— А сейчас мои маленькие немножко поспят вместе с мамой, — предлагаю я им и понимаю, что делаю правильно, — заулыбались мои хорошие.

Переодеть бы их во что-нибудь, да не во что, или же я не знаю, во что можно, поэтому первый наш сон будет в комбинезонах, а как проснёмся, поищу сменную одежду какую-никакую. Почему-то мне немного грустится, хотя, учитывая, что назвали именно воспитанницей, родителей можно не искать. Я же не институтка уже, всё понимаю, у меня за спиной и детдом, и фрицы, и чего только не было. Найти бы Сашку и жить с ним да с малышками… Эх.

Я укладываюсь с Марусей и Маришей, припомнив ту колыбельную, которую за год до смерти мамы в кино видела. Какими мы были счастливыми, даже не ведая, что случится вскорости. Эта рана ещё болит, потому, наверное, я тётю Зину и не приняла… Интересно ещё то, что мы по-русски говорим и котята всё отлично понимают, выходит, слышали этот язык изначально. А это значит… нехорошее что-то значит, но я уже чувствую себя очень усталой, потому засыпаю.

— У нас прибавление? — удивляется Сашка.

Выглядит он так же, как и я — десятилетним, только на груди его ордена да «звёздочка». А смотрит он сейчас на удивлённо оглядывающихся малышек, сразу же ко мне прижавшихся. Вот оно как, значит, мы все друг другу снимся?

— Познакомься, Саша, это Мариша, а это Маруся, — показываю я ему малышек, во сне выглядящих максимум на год. — Они наши доченьки.

— Доченьки… — шепчет мой муж и принимается обнимать совершенно растерянных котят. — Рассказывай, — просит он меня.

— Это наш папа, — объясняю я малышкам с сияющими глазками. — Ох, Сашка… мы на фрицевском корабле, который почему-то помогает нам.

Сашка очень внимательно слушает всё, что я ему рассказываю. Он не перебивает, при этом не забывая гладить малышек. Сашка просто самый лучший папа, я вижу это, начиная улыбаться, хотя рассказываю о не самых простых вещах. Ему не очень нравится, что он слышит, что-то явно мужа беспокоит, но вот что именно, я не понимаю.

— Возможно, корабль космический, а за прошедшие годы люди изменились, — задумчиво говорит он мне. — Но ты привыкла к войне и поверить никому не сможешь.

— Вот на что Смерть намекала! — понимаю я. — Но я всё равно не поверю никому, ты же знаешь.

— Знаю, — кивает он. — И то, что малышки здесь, показывает, что не всё так просто… Попробуй приказать кораблю защищать вас любой ценой. Если он согласится, то будет хоть какой-то шанс…

— А откуда ты это всё знаешь? — интересуюсь я.

— У меня свои сны были, маленькая, — гладит он меня по голове, а затем мы обнимаемся все вчетвером.

Стоит мне только проснуться, я сразу обращаюсь к Фрицу, надеюсь на то, что он меня услышит. Что это за сны, почему они нам снятся, я не знаю, но уверена: не будь их, я точно не выжила бы вообще. Потому что без Сашки не представляю себе никакой жизни. Но вот то, что дети появились во сне — это что-то значит? Чему муж так загадочно улыбался? И что у него за «свои» сны?

— Фриц! Слышишь меня? — громко спрашиваю я.

— Ответ положительный, — доносится от него.

— Ты можешь защитить нас ото всех, даже от других людей? — интересуюсь я. — Они способны нанести нам вред, особенно моим малышкам!

— Я буду защищать экипаж, — звучит через мгновение. — Пока экипаж не сочтёт внешние условия безопасными.

Ну вот, какая-то безопасность у нас, похоже, есть. Ну если Фриц не предаст. Надо его об оружии спросить, да только серьёзное оружие я вряд ли удержу сейчас — худосочной выглядит княжна, которая теперь я. Не кормили ребёнка фашисты поганые, чего ещё от них ждать…

— Как я могу быть уверенной, что ты не предашь? — интересуюсь я у духа бесплотного.

— Я не способен предать, — звучит в ответ. — Это просто невозможно.

Ладно, попробуем поверить. А пока надо погладить малышек, озаботиться едой для них, потом поиграть, помассировать, наверное, если нужно… Нужно книжку какую найти по тому, как ухаживать за моими волшебными доченьками. Искупать ещё хорошо будет, причём всех троих, потому что есть у меня нехорошее подозрение. А учитывая, что волосы у меня довольно короткие, то это почти уверенность — меня зачем-то стремились унизить, но при этом спасли. В общем, ничего не понятно, что здесь происходит. А если непонятно, то будем действовать так, как привыкли.

— Фриц, малышек надо покормить и напоить, — сообщаю я прячущемуся недобитку. — Меня тоже неплохо бы, тощая же, как из Смольного!

— Принято, — слышу я в ответ.

Вот и хорошо, что он немногословный, не надо думать о том, что мне сказать хотят и как обмануть. Не верю я ему ни на грош, вот что. Да и с чего мне ему верить-то? Вот то-то и оно. Пока что я просто уверена в том, что травить нас не в интересах этого недобитка, а что будет после — узнаем. Пока я раздумываю, в открывшуюся дверь въезжает уже знакомая тележка с блюдами.

Подняв крышку, понимаю: еда у нас однообразная, но хоть такая лучше, чем совсем никакой. Котята, кажется, со мной согласны, хотя точно не голодали, но едят с аппетитом, хотя есть у меня ощущение, что из моих рук они и битое стекло ели бы с таким же удовольствием. Доченьки мои золотые, два родных ангелочка, и неважно, как они выглядят. Они мои доченьки. Точка.