Княжна

Война

Я знаю, что должно произойти в этот воскресный день, да все знают, но тем не менее мы с тётей Зиной и Сашей в этот день в Сокольниках. На границе, я знаю, уже вовсю кипят бои, но здесь сейчас мирно. Последнее мирное для Москвы утро… Ещё никто не знает, что к нам пришли страшные звери, ещё не плачут матери по убитым детям, ещё не горят печи и не сливают кровь из детей проклятые выродки…

Саша как-то очень незаметно становится близким. Он всегда рядом — на подготовке, даже в небе, потому что оказывается пилотом. Нас с ним прикрепляют к полку противовоздушной обороны столицы, он мой ведущий, именно поэтому оставшееся время мы слётываемся. Начальство пыталось возражать, но с энкаведе не спорят, поэтому я уже щеголяю сержантскими треугольниками, а Сашу неожиданно производят в младшие лейтенанты.

Мы в своей форме, отчего привлекаем внимание милиционеров, но, видя рядом с нами тётю Зину в своём, интерес они сразу же теряют. Шесть часов уже гремит страшная война, целых шесть, и на границе очень тяжело, я слышала, когда нас почти в приказном порядке отправляют. При этом после объявления нам нужно уже в полк, так что это чуть ли не последний шанс побыть с тётей Зиной, ставшей мне почти мамой за это время.

Вот и полдень. Парк полон гуляющих. Пионеры, не знающие, что многие из них встанут рядом со взрослыми, комсомольцы. Шары летают над площадью, из репродукторов льётся песня. Пока ещё мирная песня, но я-то знаю… Я знаю, что скоро прозвучит объявление, давая нам право уничтожать поганую нечисть. Любой ценой и всеми силами защищать то, что нам дорого. Я отомщу за тебя, мама Лида, клянусь!

— Граждане и гражданки Советского Союза, — звучит знакомый всем и каждому голос товарища Сталина[9]. — Братья и сёстры, — продолжает он.

Странно, товарищ комиссар говорил, что объявление читал товарищ Молотов, а сейчас из репродукторов звучит голос вождя. Он рассказывает о том, что проклятый враг, для которого важно, чтобы нас не было, напал на мирные города и сёла. Он не говорит о скорой победе, но вселяет уверенность в сердце каждого — мы победим, потому что иначе не может быть.

И сразу же после его речи волнующийся молодой голос читает те самые стихи, а люди слушают в полной тишине. Они слушают и наливаются ненавистью, потому что написавший эти стихи действительно находит тропку к каждому сердцу. И звенит над площадью в парке Сокольники: «Убей его!» А затем музыка… Я-то никогда не слышала с музыкой эту песню, а тут…

— Вот и всё, ребятки, — тётя Зина обнимает нас с Сашей. — Постарайтесь остаться в живых.

— Береги себя, — прошу я её. — Ты одна у меня на свете.

— И ты береги себя, — обнимает она меня на прощанье, потому что автомобиль уже нетерпеливо гудит. — Прощай, милая…

Эти объятия я запоминаю, кажется, навсегда, но время действительно… Поэтому, поцеловав почти ставшую мне мамой женщину, мы с Сашкой устремляемся к вездеходу, приписанному к нашему полку. Спустя мгновение уже быстро едем в сторону части, чтобы готовиться к вылету. Нам нужно закрыть небо столицы, если надо, и собой. Поэтому я настраиваю себя на бой.

Оказавшись почти на лётном поле, бежим в штаб, укрытый уже маскировочной сеткой, за заданием, хотя оно нам и так ясно. Впрочем, Сашка останавливает меня, кивнув в сторону самолётов, которые как раз расчехляют. Он прав, мне же комбинезон ещё натянуть надо, потому он в штаб, а я к самолёту.

— Здравствуйте! — улыбаюсь я механику, обслуживающему наши самолёты. — Всё хорошо?

— Всё отлично, Влада, — немного грустно отвечает он мне. — Совсем же дети…

— Фашистам это всё равно, — усмехаюсь я. — Детей они убивают даже с большим удовольствием.

— Вот как… — Михал Палыч, так техника зовут, не знает, что ответить, а я быстро осматриваю оба самолёта, лезу в комбинезон, устраиваюсь в кабине.

Все движения отработанные, хорошо знакомые, потому я двигаюсь почти автоматически, уже видя бегущего Сашку. Значит, нам вылет, судя по всему, на дежурство. Тоже хорошо, на самом деле…

Я, конечно, не думаю, что до нас долетят, поэтому, скорее всего, будет грустненько. Ну хотя бы полетаем по квадрату, тоже удовольствие. Ловлю взглядом Сашкин жест, киваю и подаю сигнал технику. «От винта», значит, чтобы не задело… Хоть и почти тренировочный, но всё же это мой первый боевой вылет, потому и выруливаю вслед за Сашкой.

Спустя несколько мгновений под крылом тянутся поля, реки, озёра, а справа встаёт наша Москва, которую и нужно защитить любой ценой. Саша идёт впереди, как по ниточке, а я цепляюсь за его хвост, поглядывая по сторонам и назад, конечно. Летим мы спокойно, но с высоты видны передвижения и бойцов, и отрядов, и даже отдельные машины. Мы сохраняем молчание, потому что радио нужно в бою, а пока можно просто в тишине посмотреть в разные стороны. На душе спокойно, как на прогулке.

Спустя час нас сменяет следующая пара, потому что в этом полку парами летают, а не звеньями, как везде. Почему именно так — не моего ума дело, а мне и Сашке сейчас нужно хорошо поесть и топать в штаб, где нам расскажут то, что и так обоим известно. Всё-таки желание говорить, когда надо действовать, в войсках неистребимо.

Вот и началась моя война. Она совсем не такая, как у забитой девочки, бредшей по лесу без понимания, куда и зачем идёт, вовсе нет. Я теперь хоть и младший, но командир, несмотря на едва исполнившиеся восемнадцать. Я знаю, за что воюю, кого защищаю, я видела их всех, именно поэтому в этот раз тварям не уйти. Аккуратно заехав, куда показали, вылезаю на крыло, отстёгивая парашют. Он меня тут подождёт, а я уже бегу к Сашке, чтобы обняться с ним. Мне этот жест кажется совершенно естественным, отчего я и улыбаюсь.

Я больше не одна и никогда одна не буду — вокруг меня страна, мои товарищи, Сашка и тётя Зина. Мы топаем в столовую, где-то в вышине кружит дежурная пара, а я думаю о том, что будет после войны. После обеда у нас политинформация, ведь первый день войны… Они ещё не знают, какой она будет, но я надеюсь, что хотя бы в этот раз маленькой девочке Ладе не придётся плакать, глядя в мёртвые глаза своей мамы. И я всё сделаю для этого. И Сашка сделает, потому что мы отступать просто не умеем. Нет смысла бежать, если врагу всё равно нужно нас просто убить. Не спрячешься. Хорошо бы, чтобы это поняли все.

Нас направляют в район Смоленска. Там уже вполне возможна работа, кстати, потому что фашисты, случается, долетают. Не только нас, а вообще всю третью эскадрилью с батальоном аэродромного обслуживания, но самое странное — не переводят, а направляют как независимую единицу. Вот такого я не то что не видела, не слышала даже о таком. Это что же вдруг столь интересное произошло, что местному начальству, получается, не доверяют?

Летим парами, но в интересном построении, как будто лесенкой[10]. Это, наверное, всем придумкам дали зелёный свет, потому что раньше такого я и не видела. Мы летали, как всегда, а тут вдруг такие изменения. Есть у меня ощущение, что не только я сны о будущем видела — изменения видны, пока летим. Ну, по сравнению с мирным временем изменения, конечно: и маскировка присутствует, и поезда в маскировке двигаются, и нет красных крестов, то есть вообще.

Вряд ли это только из-за того, что рассказал маленькой девочке дяденька Комиссар, значит, есть и что-то ещё, о чём мы точно не узнаем. Впрочем, наше дело лететь. Мы садимся на дозаправку, но из машин не выходим — времени нет, а потом взлетаем обратно в синее-синее небо, беря курс туда, где нас очень ждут. Истребительное прикрытие очень важно, поэтому я уверена: нас там ждут.

— Четвёртый, седьмой, занять позицию на тройке, — слышу я сквозь треск помех, когда мы подлетаем к Смоленску, но я уже и сама вижу.

Резко развернувшись, я вслед за Сашей бросаюсь в наш первый воздушный бой, и всё утопает в какой-то невозможной чехарде. Я даже стрелять не всегда успеваю, прикрывая его хвост. Потом-то мы уже будем разбираться, кто куда летел и что делал, но вот в своём первом настоящем бою я ничего почти сделать не могу. Саша стреляет, время от времени давая и мне пострелять, чем я, конечно же, пользуюсь немедленно, однако никого сбить мне в первый раз не удаётся.

Мы садимся на почти уже сухих баках, но, несмотря на незнакомую местность, ничего не происходит — отлично садимся, а потом наш БАО[11] уже и маскируют машины, как привыкли. Нам нужно сначала к комэску, а потом уже можно есть и поспать хоть чуть, потому что время обещает быть горячим. На аэродроме заметны остовы техники, причём, учитывая, как они стоят…

— Саш, ты посмотри только! — показываю я ему почти что наваленную кучу железа.

— Ну, может, их просто собрали? — неуверенно предполагает он, но мы с ним в сказки не верим, потому всё более-менее понятно уже. И почему мы здесь, и зачем под своим командованием…

Я уже после этих месяцев понимаю, в чём дело. Кто-то оставил самолёты незамаскированными, несмотря на то что приказ ещё месяц назад озвучили. Значит, скорее всего, всё, что осталось, раскидали по другим полкам, а начальство расстреляли. Ну и правильно, по-моему. Поэтому подчинение у нас прежнее, здесь просто никого нет, вот и всё.

— Ты у меня молодец, — замечает мне Сашка. — Отлично справилась!

— Но я… — начинаю было объяснять, при этом меня обнимают, поэтому все возражения исчезают.

Уже заходя в штабную палатку, замечаю бойцов, растаскивающих по полю макеты. Это тоже правильно — один раз убедятся, что стоят макеты, и сможем работать спокойно. Ну а пока нужно выяснить, что нам скажет командир. Хотя понятно, что именно он скажет…

— Молодцы, ребята, — кивает нам комэск. — Идите сюда…

Мы подходим поближе к карте, а он показывает нам обоим нашу зону ответственности — железная дорога. Ключевой участок, между прочим, основная артерия, можно сказать, поэтому есть чем гордиться. Тут внезапно выясняется ещё, что нам позывной нужен — не по номеру самолета, а личный, чтобы враг не мог сразу понять, кто говорит.

— Лада, — сразу же сообщаю я, потому что уже сроднилась с девочкой из снов.

— Витязь, — в тон мне отвечает Сашка, заставляя командира улыбнуться, но позывные он записывает.

Привычное имя обретает вторую жизнь, заставляя меня уже этому факту радоваться. Во мне сейчас и дрожащая институтка, и сломленная малышка, они все во мне и будут мстить гадам за всё. За боль, за страх, за маму Лиду… Они будут мстить, но чуть попозже, потому как надо поесть. Пока едим, кстати, повариха Елена Викторовна рассказывает нам последние новости.

— Комполка, — говорит она. — Захотел смотр провести какой-то. Пригласил партийных, выстроил самолёты, построил всех, а тут эти как раз и налетели.

— То есть навели их? — интересуется Сашка, пережёвывая вкуснейший шницель.

— Всё может быть, ребятки, — вздыхает наша кормилица. — Так что вы поаккуратнее там.

— Сашка… — наблюдая за тем, как садится пара, зову я ведущего своего, — на посадке или взлёте подловить просто, что делать будем?

— Подумаем, — отвечает он мне. — Вот поспим и подумаем.

Это он правильно говорит, надо отдохнуть, мы ж весь день, с раннего утра в воздухе, а учитывая, что истребителей несколько дней никаких не было, фрицы, скорее всего, обнаглели. Поэтому работы будет — непочатый край.

— Есть у меня чувство, — негромко говорю я Сашке, когда мы заканчиваем с едой, — что не только мне сны снились.

— Правильное чувство, — хмыкает он, улыбнувшись. — Но ты этого не говорила, да и я молчал.

— Ага! — широко улыбаюсь я.

Значит, получается, кому-то ещё они снятся, а у того опыта и знаний побольше, отсюда и изменения такие. Это здорово, потому что комиссар ведь тоже рассказывал, что только слышал, но не видел, мог и ошибиться. Но тут уже есть кто-то, кто очень активно работает…

По слухам, фашисты давят, отчего нашим приходится отступать, вот только делают они это очень медленно и совершенно никуда не торопясь, потому ситуация не такая уже, как рассказывал товарищ комиссар. Ну а досюда они долетают, конечно, правда, радости у черномундирников от этого теперь будет поменьше. Так я думаю, отправляясь в сторону «девичьей» палатки, когда в небо взлетает красная ракета. Не судьба отдохнуть, значит.

Молча разворачиваюсь и бегу в сторону самолётов, этим же заняты и все остальные пилоты эскадрильи. Говорить не о чем, нужно успеть всё сделать быстро, потому что просто так общую тревогу не объявляют. Пристегнув парашют, прыгаю на своё место.

— … Задача — сорвать бомбардировку города, — ловлю я самый конец сообщения.

Что же, вот и начинается просто работа. Так и дядя Виталий говорит, кстати, не «бой», а просто — «работа». Это действительно наша работа — убивать пришедшую в наше небо мразь. И мы убьём их всех.