Княжна

Ночная ведьма

Конечно же, в первые полёты нас никто не выпускает — у истребителей и штурмовиков очень разные задачи, подходы, рефлексы… Ну и район работы нужно знать, ведь летаем мы ночью. Пока мне показывают, рассказывают, вывозят, я учу Машеньку управлять самолётом.

Она тянется ко мне так, как будто у неё никогда никого не было, а я просто вспоминаю тётю Зину и как она меня отогревала перед войной, стараясь сделать то же самое. Знакомлюсь с другими девушками — их множество, и они все разные. И хотя с большим интересом косятся и на «звёздочку», и на ордена, дружить соглашаются. Командование здесь с головой дружит, поэтому меня на комэска не двигают, за что им спасибо. Не разбираюсь я пока в специфике, и сейчас моя задача — держаться в строю и дать возможность скинуть «подарки». Самолёт нам достаётся с двойным управлением… Ну как «достаётся», я его почти выдавливаю своим авторитетом. Если со мной что, Машенька точно сможет его довести и посадить, тому и учу её.

Этой ночью у нас первый для меня вылет. Я сплю днём, как и Машенька, кстати, у меня под боком. Она обнимает меня, словно игрушку, которой у меня никогда не было, и спит сладко-сладко. А я проваливаюсь в сон, где встречаю Сашку. С каждым сном мы становимся всё младше, вот сейчас нам там лет по пятнадцать, наверное.

— Саш, а почему мы молодеем? — интересуюсь я.

— Чтобы привыкли, наверное, — пожимает он плечами. — В далёком далеке тебя ждёт мама, и я там же буду. Вот когда, сказать тебе не могу.

— Значит, меня не сразу к тебе отпустят? — интересуюсь я. — Ну, когда я…

— От тебя зависит, — вздыхает он. — Правила какие-то странные тут…

Он показывает мне знакомую уже полянку и висящие над ней шары, рассказывая о каждом из них. Оказывается, это отдельные «миры», но не настоящие планеты, а кем-то придуманные. Что-то взято из кошмаров, что-то из реальности. Сашка говорит, ему Смерть рассказать разрешила, а я понимаю, что это всё сказка, потому что такого, конечно же, быть не может. Но муж кивает и продолжает свой рассказ.

— Вот смотри, — один из шаров приближается к нам. — Здесь у нас партизаны, но они какие-то очень сильные, видишь? А немцы тупые почему-то…

— Фрицы какие угодно, но не тупые, — качаю я головой. — Они нелюди просто.

— Но тот, кто написал этот мир, никогда не видел, как вешают, как расстреливают, как убивают, зато очень хотел показать партизан героями, — объясняет мне Сашка. — Люди читали его истории, удивлялись и верили им. Из их веры и возник этот мир.

— Значит, они ненастоящие… — задумываюсь я, вспоминая сны о Ладе. — А зачем они?

— Думаю, нам в школе расскажут, — улыбается мой любимый. — Просыпайся, тебе пора.

Мне действительно пора, хоть и совершенно необыкновенный сон приносит очень много информации, но она странная. О ней можно будет подумать и потом, а сейчас я открываю глаза за минуту до будильника и мягко бужу мою Машеньку, гладя её по лицу, отчего она совсем не пугается.

— Сейчас мы Машеньку умоем, — информируя я её. — Оденем мою хорошую да покормим, чтобы кушать не хотелось в полёте, да?

— Да-а-а! — совсем по-детски реагирует она. — Ты как мама…

Я прижимаю к себе эту лапочку, а потом мы идём делать всё то, о чём я рассказала. Оказывается, для внутреннего тепла можно не только быть любимой, но и любить, быть кому-то близкой, согревая своим сердцем. Вот я сейчас согреваю Машеньку, и от этого теплее становится мне самой, по крайней мере, застрелиться не тянет. Правда, и раньше не тянуло, потому что для институтки Лады это было бы большим грехом, а она живёт во мне так же, как и та маленькая девочка.

На завтрак, который у всех нормальных людей ужин, у нас нынче картошка с мясом и сладкий компот из сухофруктов — недавнее, кстати, изобретение, раньше я его не пробовала — ну и хлеба кусочек с собой. Мне очень нужен этот кусочек, когда страшно становится, отчего так, я и не знаю.

— Влада, привет! — вылезает в столовую Танька, она наша комэска. — Готова?

— Всегда готова! — шутливо отдаю ей пионерский салют. — Как погода?

— Новолуние, — коротко отвечает она, отчего я улыбаюсь.

Отсутствие луны и хорошо, и не очень. С одной стороны, летать на ощупь — то ещё удовольствие, а с другой, и нас не увидят, так что есть варианты остаться в живых. Это отлично, а в темноте разберёмся — не в первый раз, были у нас с Сашкой и ночные вылеты. Воспоминание о муже отдаёт тоской и болью, несмотря на то что во сне я и обнять его могу, и поговорить с ним.

Мы выдвигаемся к самолётам. Девчата и улыбаются, и перешучиваются, совсем не думая о том, что могут не вернуться. Я также о том не думаю, потому что меня Сашка ждёт. Мы забираемся в машины, готовясь на старт. Бомбы привешены уже и в держатели, и на бортах, так что сюрпризы несём хоть и небольшие, зато много.

Взлетая, думаю о Машеньке. Я размышляю о том, что ей нужно бы маму, папу, нормальную семью и подальше от авиации. Боится она сильно, и это мне заметно. Ну ещё нет у неё никого, и если со мной что, сломается просто, умрёт внутри себя, как я без Сашки. Жалко её… Просто до слёз иногда… Её семью убили прямо на её глазах, она только чуть не успела, потому и не может прийти в себя, только во мне ощутив близкого человека.

Идём широкой дугой, чтобы вовремя обнаружить опасные для нас зенитки. Концы дуг должны эти зенитки бомбами засыпать, ну а мы по блиндажам работаем, где видят свой последний сон поганые нелюди. И мы должны постараться, чтобы сон стал именно последним.

Вот мы и над целью. На треск наших двигателей ненадолго загораются прожекторы, но тут же гаснут под бомбами, а я, хоть и не вижу почти ничего, прикидываю, где могут быть блиндажи. Но тут с нашей стороны раздаётся выстрел, и внизу вспухает взрыв, подсветив нам линию траншей. Поблагодарив про себя артиллеристов, захожу вдоль и начинаю работу.

То ли девчатам удалось убить все зенитки, то ли нелюди измотаны, но в нас почти никто не стреляет, только мечутся под бомбами, кто успевает. И тут я вижу в отсвете взрывов что-то крупное, стоящее на земле.

— Маша! — зову я в переговорную трубку. — Бомбы ещё есть?

— Ещё одна, — слышу я ответ.

— Не трогай её, — прошу я, заходя на то большое, что увидела.

И вот тут по нам начинают стрелять — как будто весь лес стрельбой взрывается, но бомба уже летит вниз, а я улепётываю изо всех сил моего слабоватого мотора. За спиной что-то очень мощно взрывается, да так, что ударная волна едва не бросает самолёт наземь, но я справляюсь, летя «домой» по прямой. И бензина мало остаётся, и «Утёнок» мой неуверенно в воздухе держится.

Машеньку увозят в госпиталь — задело её всё-таки, очень уж активно в нас стреляли, а мне ничего, хотя самолёт дуршлаг напоминает. Я глажу её на прощанье, а потом иду звонить дяде Виталию. Я точно знаю, что должна обеспечить Машеньке семью, а он единственный, к кому я могу обратиться.

По телефону соединяют меня быстро, потому что есть у меня такое право, а затем дядя Виталий говорит, что приедет через два часа и мы поговорим предметно. Получается, он довольно недалеко от меня находится, хотя я, например, где мы именно по отношению к Москве, и не знаю точно. Да и не особо это мне интересно — я нацелена на Сашку, а где бить нелюдей, мне, в принципе, всё равно.

Я действительно хочу дать возможность Машеньке дожить до конца войны, потому что сама-то, как я понимаю, сильно вряд ли. Ну и ещё интересно мне, что там так весело сдетонировало от маленькой бомбочки. То есть понятно, я попала, но во что?

Есть у меня ощущение: скоро всё закончится, потому что накал боёв растёт, да и учитывая то попытку с химией, то сейчас что-то непонятное… В общем, вполне следует ожидать не самых приятных сюрпризов. И вот для этого мне надо подумать, что сделать можно. Но сначала — поговорить с дядей Виталием, а потом найти и продавить решение. Потому что мало ли что придумали нелюди?

Приезжает он ровно через два часа, хоть часы сверяй, на чёрной машине, но не один, с ним ещё этот дядька по имени Наум, а фамилию его я запомнить почему-то не могу. Обменявшись приветствиями, дядя Виталий ведёт меня в одну из комнат штаба, который он, кажется, знает гораздо лучше меня.

Комната выглядит вполне обычно — сейф, стол на учительский похожий, с графином воды на нём, несколько стульев и портрет товарища Сталина. Всё. Рассевшись, мы некоторое время молчим.

— Ну, здравствуй, Лада, — улыбается мне дядя Виталий. — Сначала мы поговорим о том, что можем сделать для тебя, а потом — о нашем.

— Хорошо, — киваю я, принимая план.

Откинувшись на стуле, я рассказываю о Машеньке, потерянной девочке, которой очень нужна семья и совсем не нужна война. Я рассказываю о том, как она смотрит, как ест и как ей страшно летать, несмотря на то даже, что показывать это она не спешит. Как она приняла меня, и…

— Я тебя понял, — кивает мне дядя Виталий. — Обещаю, что будет у твоей Машеньки и мама, и папа. Это всё?

— Мне бы придумать, как одной летать, — объясняю я ему. — Чувство у меня такое странное, что скоро… Скоро уйду я к Саше моему…

— Значит, вовремя мы приехали, — грустно улыбается он мне. — Наум, показывай, — обращается он к разведчику. А кем тот ещё может быть?

Оказывается, бомбочкой я попала в заряд для какой-то очень большой пушки, за что наш экипаж ещё наградят. Ну вот там всё детонировало, но это ещё не всё. Приезжает комиссия из Берлина, с собой везя что-то очень секретное, что-то такое, что выяснить не удалось, но зато есть мнение, чем это может быть. Задача — всех убить, но это, скорей всего, путь в один конец.

До моего признания они собирались поднимать весь полк, безо всяких шансов, но теперь… Я понимаю — вот оно, то главное, после чего я смогу уйти к Сашке. Приказывать такие вещи не может никто, но… А я будто вижу наших девчат, как они улыбаются, как шутят и как плачут после боя по невернувшимся. Что дороже — сотня девчонок или одна, которой незачем жить? Ответ очевиден.

— А можно спросить, — интересуюсь я. — У кого ещё были сны? Ну… понятно какие.

Науму действительно понятно. Он начинает свой рассказ, в течение которого мои глаза становятся всё больше. Эпизодические сны были и у Ворошилова, и у Кузнецова, и у Рычагова, и даже у товарища Сталина, именно поэтому успели изменить многое. Очень многое успели, и наш мир уже совсем не похож на тот, где убили маму Лиду. Это меня радует, но…

— «Утёнок» много не возьмёт, — объясняю я. — Тут нужен «Илюшин», или что-то подобное.

— У тебя будет «что-то подобное», — отвечает мне дядя Виталий. — Если собьют, то изучение их в тупик заведёт, что тоже хорошо.

Я согласна — это действительно хорошо, просто великолепно, потому как нелюди потеряют темп, отрабатывая тупиковые ветви. Меня интересует, что это за самолёт и разрешат ли мне опробовать, а Наум показывает на карте, где и что, куда можно сбросить бомбы, если что-то останется после основной цели.

— Бомб у тебя четыре сотни кило, — инструктирует меня дядя Виталий. — Это перегруз, конечно, но лучше больше, чем меньше.

Тут он прав. У меня есть часа четыре до того момента, когда надо будет лететь. Скорее всего, моя жизнь здесь закончится, поэтому нужно попрощаться с Машенькой, то есть в госпиталь съездить, переписать аттестат на неё, чтобы после… Чтобы у неё было больше еды, ну и семье тоже какая-никакая помощь. И попробовать самолёт ещё надо.

Дядя Виталий отвозит меня в госпиталь, а самолёт — новый, с закрытой кабиной — для меня уже начинают готовить. Бумагами обещает заняться он сам, а я иду к Машеньке. Я иду к своей сестрёнке, которой предстоит потерять меня, зато обрести семью. Ей нужно дожить до конца войны и обязательно быть счастливой.

— Чтобы обязательно была счастливой! — строго говорю я ей. — Проверю!

Маленькая моя плачет, горько плачет, всё-всё понимая, но я успокаиваю её, потому что верю дяде Виталию: у моей Машеньки будет мама. И для того, чтобы выжило как можно больше таких девчат, я и лечу сегодня в ночь. Это точно мой последний вылет, потому что вариантов нет — фрицы зениток натаскали видимо-невидимо. Есть, конечно, шанс уцелеть, но он маленький, очень.

Нужно ли прощаться с девчатами? Сильно подружиться я ни с кем не успела, именно потому что живу только во сне. Нет у меня жизни там, где нет моего Сашки… Странное что-то со мной происходит — я двигаюсь, ем, улыбаюсь, воюю, но нет меня в этом мире уже. После Сашкиных последних слов умерла и я, я знаю это, потому ничего не боюсь. Спокойно лезу в кабину необычно выглядящего самолёта — он какой-то округлый, что ли… Спокойно изучаю органы управления, делаю контрольные взлёт-посадку и возвращаюсь, чтобы попрощаться.

В последний раз глядя в лица дяди Виталия, Наума, Тани, провожающих меня девчонок, я улыбаюсь. Эта моя жизнь была намного более счастливой, чем та, что оказалась у институтки, да и у маленькой девочки Лады. Поэтому товарищ лейтенант залезает в машину, чтобы прыгнуть в ночное небо, туда, где меня ждёт Сашка. Но сначала фрицы ждут-не дождутся…