Княжна

Доверие

Это самый настоящий «Ли-2», даже с закрытой кабиной, куда меня сразу же пускают, очень интересно внутри на самом деле. Я некоторое время смотрю на то, как работают пилоты, но затем возвращаюсь к тёте Зине. Я возвращаюсь к ней, потому что это важнее, и никто в салоне совсем не удивлён этому факту.

— Одна она совсем, — объясняет тётя Зина дяде Виталию. — Хоть друзья есть, да ты ещё, но ей мать нужна, понимаешь?

— Понимаю, — кивает он. — Мы пробовали, но не принимает она никого, вот только тебя…

— А меня оттого, что знает, — заключает она. — А откуда знает, мы спрашивать не будем, потому что за лишние вопросы может быть очень грустно, а этого нам не надо.

— Правильно, — кивает товарищ Старинов. — Мы скоро прилетим, — сообщает он мне. — Попробуем найти ту самую деревню.

— А как? — удивляюсь я.

Он объясняет мне, что восьмилетка шла по лесу, скорость её примерно известна, сколько времени шла, я рассказала. Раз тётя Зина была на базе, значит, отряд специальный, и выбор места для базы такой, как их учат. Из этих объяснений я понимаю немного, но они меня успокаивают. Взрослым виднее, даже несмотря на то, что я сама почти взрослая. Поэтому я задрёмываю, проснувшись лишь тогда, когда самолёт на посадку идёт.

Нас встречают военные. Они обмениваются приветствиями с товарищем Стариновым, с интересом поглядывая на меня, но молчат по моему поводу, потому что в энкаведе лишних вопросов не задают. Меня сажают в автомобиль, куда-то сразу же отправившийся.

— Так, Майданек, говоришь… — от этого названия я вздрагиваю, потому что даже во сне было жутко страшно, и вспоминать о том мне совсем не хочется.

Но товарищ Старинов что-то рисует на карте, затем поворачивает её, задумывается и очерчивает круг, показав его встречавшим его военным. Один из них кивает, и больше ничего не случается. Так мы едем, час едем, другой, проезжаем какие-то сёла, деревни, меня совсем не интересующие. Уже потихоньку смеркаться начинает, когда мы въезжаем в следующую деревню, и тут меня будто кипятком обжигает — я узнаю её.

— Стоп! — командует товарищ командир, сразу наклоняясь ко мне. — Узнала?

— К-кажется, да, — слегка заикаюсь я в ответ, после чего открываю дверцу и выхожу наружу.

Я стою на том самом месте, где очнулась та самая Лада, которой я была во сне. Оглядываясь по сторонам, я узнаю деревья, дома, даже тропинку в лес. Из двух — оказывается, их две было — машин выходят военные, но ко мне только товарищ Старинов подходит, остальные в отдалении держатся.

— Рассказывай, — негромко просит он меня.

И я послушно рассказываю, иду по дороге и повествую о том, что увидела во сне: об амбаре, который, оказывается, белёный, а был чёрным, о стоящих тут домах, валяющихся собаках, сейчас задорно нас облаивающих. Затем я останавливаюсь у невысокого забора, показывая рукой на дом и рассказывая о том, что видела внутри. Где что лежало — ведь я помню всё — какой был календарь…

— А было что-то на листке нарисовано? — спрашивает меня товарищ командир, а я всё стараюсь припомнить тот совсем недавний сон и рассказываю.

— Всё, кажется, — немного жалобно произношу я.

— Ты большая умница, — говорит он мне, кивнув кому-то.

Меня обнимают руки тёти Зины, а энкаведешники уходят в сторону дома. Я же с опаской кошусь на амбар, вполголоса рассказывая тёте Зине, что именно там было и как выглядело. Она меня прижимает к себе, потому что понимает намного больше, чем я. Поэтому, наверное, кладёт мою голову себе на плечо так, чтобы я не видела ничего вокруг, и возвращения товарища Старинова я не замечаю.

— Поехали обратно, — слышу я его голос, звучащий сейчас очень устало. — Всё точно, — продолжает он. — Значит, и остальное точно.

Я понимаю: он проверял мою информацию, поэтому и прилетели мы сюда. Интересно, а теперь куда, в Ленинград? Но та первая девушка, она ничего не видела, только жила в своей тюрьме под названием Смольный институт.

— Виталий, — зовёт дядю Виталия тётя Зина. — Она где живёт?

— В детдоме, — отвечает он.

— Нет, Виталий, Влада у меня теперь живёт, — уверенно произносит она. — Пусть хоть пару месяцев детства ухватит. Товарищ Старинов?

— Очень хорошая мысль, — кивает тот, — просто великолепная. Так и сделаем, потому что у девочки кошмары могут быть.

Он, кажется, мне теперь полностью верит, вот только про «Тридевятое» я пока не рассказывала. Но расскажу, наверное, потому что там же девочек мучили. Интересно, я видела в той столовой буквально несколько мальчиков, державшихся особняком, а все остальные были девочками, и мучили же девочек. Это что-то должно значить, но вот что? Надо будет тётю Зину спросить чуть погодя, вдруг она знает, зачем нужно мучить именно девочек?

А ещё мне интересно, почему мне сразу же поверили… Дядя Виталий начал проверять мой рассказ, но ведь сначала он не отмахнулся от меня, а серьёзно очень отнёсся к нему. Вот только почему, мне непонятно, а спрашивать я опасаюсь пока. Мало ли какой ответ будет, не хочу я рисковать.

До той даты времени остается немного совсем, поэтому мне учиться надо интенсивнее, намного интенсивнее, и я думаю об этом всё время, пока мы едем в сторону аэродрома. Насколько я понимаю, в ночь никто не полетит, потому мы все где-то заночуем.

— Товарищ Старинов, — зову я товарища командира, — мне учиться нужно быстрее, значит, раз такое дело?

— Раз такое дело, то экзамены у тебя раньше начнутся, — хмыкает он, а потом советует пока ни о чём не думать.

Мне очень хочется ни о чём не думать, но не получается, потому что мысли думаются сами. Мне немного страшно, конечно, но я изо всех сил стараюсь не бояться, попытавшись ради озорства скопировать позу, в которой ходила Лада, которая институткой была. Получается у меня не сразу, но выходит в конце концов, я так чувствую, сидя в машине, а потом выхожу, сразу же постаравшись встать в ту самую позу.

— Убедительно, — произносит кто-то из военных. — Даже очень. Что скажешь, Илья?

— Да, такое не изобразишь, — кивает товарищ Старинов. — Это нужно именно что уметь. Влада, — обращается он ко мне, — вот так перед товарищем Сталиным стоять будешь, а сейчас не надо.

Я послушно расслабляюсь, пропустив мимо ушей его фразу, потому что «стоять перед товарищем Сталиным» — это, в моём понимании, что-то вроде «попрыгать на Луне», то есть теоретически, когда-нибудь… но точно невозможно именно для меня. Поэтому я и считаю сказанное просто шуткой.

Экзамены свои, хоть они и выпускные, я почти не замечаю. За меня берутся так плотно, что остаётся только повизгивать. Я живу на территории части, потому что тётя Зина там же обретается. Утро у меня начинается с зарядки, затем занятия в классе — минное дело, разведка, диверсионная, лётное дело. Очень много теории, которую в меня просто впихивают, но, в отличие от снов, не ругают, не пинают и не унижают. Несмотря на то, что я самая юная здесь, все очень уважительно относятся.

А вот после обеда у меня полёты. Сейчас пока на У-2, но не сказать, что это очень просто, хотя из меня, кажется, истребителя делают. Впрочем, я этому только рада, потому что… Я смогу убивать этих гадов, о которых рассказывал комиссар в отряде, да и мне уже есть, кого защищать и за кого мстить.

До той самой даты остаётся не так много времени, и экзамены в школе, куда меня привозят и увозят, воспринимаются отдыхом. Я постоянно в форме, платья отходят в прошлое, потому что мы уже на войне. Моя война пока здесь — в небе, в учебных классах, на физподготовке… Кормят, правда, очень обильно, но я не толстею, просто падаю в койку вечером, чтобы утром всё началось по новой.

— Ручка влево, левая педаль… — проговариваю я уже, даже когда иду в столовую или на занятия.

— Отлично, товарищ курсант! — одобрительно отзывается услышавший меня инструктор. — Завтра начинаете работу с Яком.

Я, ожидавшая «ишачок» или «чайку» аж замираю, позабыв, что тренировала до этого момента. Як — это очень капризная машина, я помню, что говорили промеж собой другие пилоты, поэтому волнуюсь, конечно.

А ещё меня обнимает тётя Зина, которую уже хочется назвать мамой. Она гладит меня, успокаивает, когда что-то не выходит, даёт даже поплакать. У неё своя подготовка, потому что товарищи командиры учли мой рассказ об уничтожении отряда и сделали какие-то свои выводы. Большую часть подготовки я не вижу, но она идёт полным ходом: постоянно на территории грузовики, бойцы бегают туда-сюда, да и командиры все взмыленные. Так что готовятся, хоть многого и не успеть, но готовятся. А в воскресенье приходит товарищ Старинов с другими товарищами к нам в гости. Мы пьём чай с пирожными, хотя я тянусь к хлебу. Не было у партизан пирожных, и именно тот факт, что я их не узнаю, заставляет товарищей командиров переглядываться.

— Влада, — обращается ко мне товарищ Старинов. — В отряде песни пели только народные?

— Ой, что вы, нет, конечно, — не чувствуя подоплеки, улыбаюсь я. — И «Вставай, страна», и «Иди, родной», а от песни об Одессе плакала Маня, она оттуда родом, кажется…

— А ты можешь спеть? — интересуется он. Товарищи же улыбаются и подсаживаются поближе, с улыбкой глядя на меня.

— Конечно! — уверенно киваю я, ведь многое же помню, да и меня охотно петь брали пионерки.

Я оглядываю их всех, потому что песню, которую я выбираю первой, нужно кому-то петь. Тётя Ира пела её Васе… Во снах очень много тёти Иры — она меня ту учит делать перевязки, ухаживать за ранеными, рассказывает, что бывает от страха, а что от боли, хотя самые тёплые сны у меня с мамой Лидой да тётей Зиной. Я оглядываю товарищей и вижу среди них молодого парня чуть ли не моих лет. Кажется, Сашей его зовут. Вот ему я спою эту песню.

Я встаю, глядя ему в глаза, и он тоже поднимается со своего места, а я вспоминаю партизанский отряд, нас всех у костра и тётю Иру, убитую затем вместе со всеми. Я вспоминаю чёрную плеть карателя и крик загрызенного мальчишки, я чувствую желание рвать зубами фашистскую нечисть и только тогда начинаю:

— Иди, любимый мой, родной![6] — и все вздрагивают от ярости в моём голосе.

А я пою, будто действительно провожаю Сашу в бой, защитить детей, всех закрыть от чёрной нечисти! И вокруг меня встают командиры. Не нечисть — люди, они встают рядом, смыкаясь в круг. А я смотрю только на Сашу, на его сведённые брови, на обещание в глазах его — защитить. И сразу же, без перехода, пою я следующую песню, от которой глаза товарищей командиров становятся круглее. В них появляется жёсткость и желание убить гнилую фашистскую нечисть[7], о которой поётся в песне.

— Да… — негромко, откашлявшись, произносит товарищ Старинов. — Это нужно будет дать прямо в тот же самый день. Наум, озаботься.

— Понял, — кивает сидящий рядом с ним командир.

Тётя Зина сидит бледная, да все вокруг бледные, но с какой-то решимостью в глазах, будто пытаются в себя прийти, и тут мне вспоминаются стихи, которые читал товарищ комиссар. Я понимаю, что и их тоже надо, но вот автора не помню, он-то, наверное, получше написал бы…

— Я ещё стихи помню, — говорю я в полной тишине, а Саша в это время пересаживается ко мне поближе. — Только, наверное, не полностью, потому что только раз слышала, их товарищ комиссар читал у костра.

— Расскажи, что помнишь, — просит меня товарищ Старинов. — Думаю, обычные стихи комиссар читать бы не стал.

— Они очень хорошие стихи, товарищ командир, — убеждённо говорю я ему. — Очень! Но я не знаю, кто их написал, только сами стихи…

И тут Саша вдруг робко приобнимает меня, будто желая поддержать, показать мне, что я справлюсь, что я смогу. А я снова вижу перед внутренним взором мёртвые глаза мамы Лиды, замученную пионерку Веру, теперь-то я понимаю, что с ней сделали, людей в полосатой одежде.

— Если дорог тебе твой дом…[8] — негромко начинаю я, но ненависть оживает во мне, требуя убивать чёрных тварей, ведь я не забитый ребёнок, которому незачем жить.

Я комсомолка, а вокруг сейчас мои товарищи, защитники. Они слушают мои слова, полные ненависти, которые вспоминаются будто сами по себе. Я действительно сейчас на той самой поляне, а дяденька комиссар читает именно мне, прося — нет, приказывая уничтожить эту гниду.

— Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! — требую я от Саши, от товарищей командиров. И чувствую я: это Лада во мне требует, замученная фашистами девочка взывает к защитникам сквозь время. — Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!

— Охренеть! — реагирует тот командир, которого товарищ Старинов назвал Наумом. — Но я, кажется, знаю автора, так что тоже сможем дать.

— Тогда сразу после объявления, — предлагает самый главный тут. — Объявление, а сразу за ним сначала стихи, а потом и песню, тогда, думаю, будет проще.

Они начинают что-то обсуждать между собой, а я чувствую руку Саши, и мне становится как-то легче на душе, как будто он действительно готов меня защитить. Но как же так, ведь я ему никто?

— Я защищу тебя, Влада, — слышу я негромкий голос и понимаю: это Саша говорит, вторя моим мыслям.

Я оглядываю вдруг замолчавших товарищей, предчувствуя, впереди тяжёлый бой, но мы выстоим, потому что иначе не может быть.