Княжна

Новый путь

Глядя на цель, уже подсвеченную первыми бомбами, я всё понимаю: девчонки бы просто погибли зря, а мой самолёт имеет шанс. Прыгать я не буду — попаду или в огонь, или в лапы нелюдям, а так хоть быстро получится. Ну что же, Сашка, я иду к тебе! Я скоро!

Самолёт вздрагивает от попаданий, почти теряя управление, но, направляемый моей твёрдой рукой, летит на цель. Огромное полусферическое нечто увеличивается в стекле, а я улыбаюсь, улыбаюсь и пою ту самую песню, с которой идут в бой мои товарищи. Радио включено, и я знаю: эти гниды слышат меня, слышат мою песню!

— Сдохните, твари! — кричу я в конце, и…

Падаю на знакомую зелёную полянку. Сашки здесь нет, зато есть несколько ошарашенная Смерть. Она смотрит на мой китель, на котором горит моя «звёздочка», хотя я оставила её Машеньке. Но сейчас я не в комбинезоне, а в форме своей лейтенантской, на которой среди россыпи орденов светится и Звезда Героя. Я медленно поднимаюсь с травы, твёрдо глядя в глаза Смерти.

— Да, — говорит, наконец, она, — уже не запуганная институтка…

— Где мой Саша? — сходу спрашиваю я. — Где мама Лида?

— И истинную любовь обрела, — качает та головой. — Надо же… Саша твой ждёт там, где обещал, а мама Лида…

То, что маленькая Лада побывала в мире кошмара, кем-то описанном, я уже знаю, а вот то, что мамы Лиды просто нет — это новость. Я с трудом её принимаю, но меня интересует сейчас другое: что будет дальше? Я хочу к Сашке, очень хочу, потому что просто не умею без него жить! Потому готова драться и с самой смертью, только чтобы меня к нему вернули.

— Что дальше? — интересуюсь я.

— Дальше у тебя переходный мир, — вздыхает Смерть, — а из него тебя пригласят в школу.

— Ту самую? — хмыкаю я. — Да я ж им там такую партизанскую войну устрою…

— Многое изменилось в Тридевятом, — улыбается она. — Да и Саша твой там, так что…

— Понятно, — киваю я.

Если Сашка там, то вдвоём мы им революцию устроим, ибо я уже не забитая институтка и не маленькая потерянная девочка. Я убивала нелюдей и ещё буду, пока все гады не закончатся. Но что значит «переходный мир»? Это именно то, о чём говорит Сашка во сне? Надо выяснить.

— Что такое переходный мир? — интересуюсь я.

— Это мир, откуда ты войдёшь в Тридевятое, — не очень понятно объясняет мне Смерть. — Он выдуман и описан, поэтому нереален, но для тебя…

— Понятно, что для меня будет, — киваю я в ответ. — Где именно я окажусь? Опять партизанский отряд?

— Нет, на этот раз ты будешь не на Земле… — ещё более непонятно сообщает мне она. — Есть одно интересное место, хоть это и не принято… Но мне интересно, как ты выкрутишься…

— То есть странные игры, — заключаю я, с трудом подавляя желание вызвать особиста. — Что мне нужно знать?

Смерть ещё раз повторяет мне, что мир описанный, затем говорит о том, что нет в нём реальной опасности, но мне что-то не верится. Крутит она что-то, так и хочется кого из «СМЕРШа» позвать, да, видимо, нет их тут. Странно она себя ведёт, умалчивает о многом, по крайней мере, мне так кажется. После всего обучения есть у меня такое ощущение, но и выхода нет, потому я киваю.

— Ладно, пихайте уже… — решив, что перед смертью не надышишься, я готовлюсь к «новой жизни».

— Какая изысканная терминология, — хмыкает Смерть, стукнув косой о землю.

В тот же миг я ощущаю себя лежащей на чём-то железном. Вокруг меня разносится потрескивание, прерывистое гудение, напоминающее сирену, да ещё и мотыляет помещение из стороны в сторону. Я открываю глаза, оглядываясь по сторонам. Вокруг серый коридор, расцвеченный красными огнями, всё подёргивается. Или это меня подёргивает, но непонятно всё, где я, что со мной…

— Спасатель «Янус» покинул притяжение чёрной дыры, — слышу я громкий, но какой-то совершенно нечеловеческий голос, отражающийся от стен. — На борту два потенциально опасных существа.

И что это значит? Я поднимаюсь на ноги, они дрожат и подгибаются. Во всём теле ощущается тянущая боль, как после… после лагеря. Меня что, избили? Кто эта гадина? И о каком борте идёт речь?

— Ты кто? — спрашиваю я. — Фашист?

— Я спасатель «Янус», — отвечает мне тот же голос.

— Смешно, — комментирую я, понимая, что стала ребёнком, пока не знаю, скольки лет. — А я кто?

— Вы неразумная человеческая особь, — информирует меня спасатель. — Задача спасателя — сохранение вашей жизни.

— А «потенциально опасные» — это кто? — интересуюсь я.

— Разумность вида не установлена, — информируют меня. — Всё, что неизвестно, опасно.

По-моему, он с ума сошёл, или же тут у нас тоже фашисты, но другие. Но раз задача именно сохранение моей жизни, то тут у нас есть возможность поиграть. Что-то мне подсказывает, что с «потенциально опасными» тоже сюрпризы возможны. Учитывая мой предыдущий опыт, здесь могут стремиться запугать меня, но ведь не только меня? Значит, нужно поискать, где бы я ни находилась, поискать опасных для него, а там посмотрим.

Помню, до войны я видела фильм о полёте то ли на Луну, то ли ещё куда. Вот этот коридор чем-то напоминает то, что я тогда видела. Что такое «чёрная дыра», я не знаю, да и не интересно мне, я к Сашке хочу, просто очень хочу.

— Как ты оцениваешь опасность и безопасность? — интересуюсь я.

— По обратной связи, — совершенно непонятно отвечает он мне.

Ладно, потом разберусь, что это такое. Говорит неизвестно кто непонятно для меня, но пока не стремится ни избить, ни убить, рассказывая какие-то небылицы странные. Я твёрдо уверена, что незаметно ко мне не подберёшься, а за свою жизнь я ещё поборюсь. Всё-таки не институтка бессловесная да запуганная.

Передо мной открывается дверь в полукруглое помещение, в котором нет никого. Я внимательно его оглядываю, не заходя, впрочем, внутрь, но там действительно никого нет, только полукруглое нечто, на диван похожее, да подушки по полу разбросаны. Не буду я сюда заходить, лучше дальше двинусь, поищу, кто там «потенциально опасен» у этого фашиста.

— За этой дверью потенциально опасные существа, — информирует меня нелюдь, когда я останавливаюсь перед следующей дверью.

— Закрытая дверь может быть опасна для моей жизни, — отвечаю ему, проверяя свою догадку о безусловности озвученной задачи.

Спасибо товарищу Старинову за то, что в его школе меня научили тому, как правильно вести разговоры с возможными коллаборационистами. Вот и сейчас я, похоже, очень правильно строю фразу, потому что дверь медленно раскрывается.

Господи! Маленькие какие!

За дверью обнаруживаются малыши. Двое совсем маленьких, года по три им, не больше, они тихо плачут, крепко зажмурившись. Я сама не понимаю как, но вдруг оказываюсь рядом, обнимая малышей. Они замирают, переставая плакать, глазки раскрываются, и тут я вижу ещё кое-что, что отличает их от меня — маленькие треугольные ушки, доселе прижатые к голове. Вот оно в чём дело!

Голос этот «спасателя» — настоящий нелюдь, фашист! Называть малышей опасными только потому, что они непохожи на людей, может только совершенная гнида, я точно знаю это. Я обнимаю двоих маленьких, целую их совершенно ошарашенные лица и вижу, что между нами появляется доверие.

— Не надо больше плакать, вы в безопасности, — шепчу я малышам, пытаясь определить, мальчики это или девочки. Похоже, девочки. — Я рядом, всё будет хорошо.

— Ты… мама? — интересуется одна из них, заглядывая мне в глаза с такой мольбой, что я снова прижимаю их к себе.

— Я теперь ваша мама, — соглашаюсь я, вспоминая маму Лиду.

И они прижимаются со всей силы ко мне, тихо повизгивая. Я глажу каждую, усаживаясь на пол. Надо выяснить их имена и покормить ещё. Вот только как это сделать при фашисте? Видимо, сначала надо убить эту гниду, а потом уже разбираться. Но детей одних не оставишь, они же такие же, как маленькая Лада из того далёкого сна…

— Эй ты, спасатель! — зову я, стараясь не обругать фашиста, чтобы он не догадался. — Где тебя можно найти?

— Вам необходимо прибыть в рубку, — отвечает он мне. — Идите по красной дорожке.

Странно, никак не откомментировал тот факт, что я деток обнимаю. Ну и что, что у них ушки, это дети. В самую первую очередь. Так меня учили мама Лида, и тётя Зина, и тётя Ира. Так меня учили партизаны, да и в школе товарища Старинова тоже. Это дети, а те, кто их убивает, фашисты, как бы они себя ни называли.

— Пойдёмте, мои хорошие, — улыбаюсь я маленьким.

С одной стороны, это безрассудство — вести малышек туда, где нелюдь сидит, а с другой, они без меня просто не смогут, как я не могла без мамы Лиды, так что всё правильно, по-моему. Не думаю, что гнида что-то сделать успеет, не ожидает он от дитяти неразумной, скорее всего, опасности… Так что я иду по красной полосе, размышляя о том, что буду делать дальше. Коридор всё такой же — серый, металлом отдающий, на мне, да и на малышках, комбинезоны серебристые, необычные такие, а обувь мягкая, не чувствую её совсем. Странно, на самом деле, всё это. Но вот если вспомнить… Первые сны от вторых на четверть века отстояли, может, и сейчас столько же прошло? Тогда корабль может быть даже и… и космическим? Тогда откуда фашист взялся?

Я упираюсь в полукруглую дверь, отъезжающую куда-то в стену. За ней небольшой зал, полный не очень понятных приспособлений, чем-то похожих на иллюминаторы, затем я вижу нечто, очень на пилотское место похожее, но вот никого живого мои глаза не фиксируют. Обманул, что ли, фашист проклятый? Где же тогда искать эту гниду, чтобы просто убить, и всё. Нелюди живыми быть не должны, они мне дышать мешают.

— Ма-ма… — тихо зовёт меня малышка слева. — Ку-шать…

— Сейчас найдём покушать, доченька, — пусть я копирую маму Лиду, но просто не умею иначе.

— Разумность подтверждена, — раздаётся с потолка уже набивший оскомину голос. — Приказывайте, капитан.

— Я лейтенант, — возражаю я ему. — Ты где спрятался, фашист?

Я слышу лишь тишину в ответ, но затем в это место въезжает самоходная тележка на шести колесах. Странная конструкция чем-то напоминает детские поделки, но сверху я обнаруживаю поднос с тремя тарелками, закрытыми полукруглыми крышками, как в ресторане. Видала я такое однажды.

— Яд прислал? — хмыкаю я, поглаживая спрятавшихся за мной малышек.

— Я не фашист, — слышится мне в ответ. — Их уже нет. Это обед, после которого вам надо будет прослушать запись.

Мне кажется, что все незнакомые слова мой мозг просто пропускает. Я поднимаю крышку, обнаруживая под ней нечто густое, на кашу похожее, и узнаваемые кусочки белого хлеба. Теперь мне нужно подумать, верить ли этому фашисту или нет? С одной стороны, показал он себя гнидой, а с другой, ему явно важно моё выживание.

— Мне очень важна жизнь моих детей, — громко заявляю я. — Гораздо важнее моей.

— Принято, — отвечает мне с потолка недобиток.

Ну что, попробуем поверить… Я раскрываю остальные тарелки, обнаружив там ровно такое же белёсое, на манную кашу похожее варево. Оглядевшись, вижу неширокий диван, к которому и направляюсь, а тележка с тихим жужжанием двигается за мной. Считаю ли я котяток своими? Безусловно. Тут не может быть другого восприятия, ведь этим детям очень нужна мама, а кроме меня тут никого нет. Значит, я буду для них.

— Мама сейчас будет кормить своих котят, — сообщаю я усаженным рядышком малышкам. — Как вас зовут?

— Зо-вут? — удивляются котята, что заставляет меня задуматься. У них, получается, нет имён? Теперь будут!

— У каждого человека есть имя, — объясняю я малышкам. — Поэтому ты у меня будешь Маришей, а твоя сестрёнка Марусей, согласны?

— Мр-риша… — промурлыкивает названная мной и широко, счастливо улыбается. — Да-а-а-а!

Ну вот и хорошо, теперь покормлю моих новопоименованных доченек и подумаю, что делать дальше. Фрица надо допросить, хотя, может, это и не фриц, а просто проверял меня. Помню, дядя Виталий рассказывал, в Гражданскую ради проверки иногда притворялись, выдавая себя за врага. Вдруг и этот недобиток меня проверял? Может ли такое быть? Вполне, по-моему.

— Сорока-ворона кашу варила… — да, я помню, как меня мама Лида кормила, вот и кормлю так же.

Тот факт, что институтка и маленькая девочка были мною, я осознала уже. Поэтому мне и сны снились, поэтому я и пользуюсь опытом, почерпнутым из них. А девушка Лида, что вряд ли была старше меня перед смертью, очень хорошо показала маленькой Ладе, что такое «мама». И вот сейчас я показываю это же самое двум волшебным малышкам, что доверчиво открывают рот, увидев, что их новая мама порции попробовала.

— Сейчас мои маленькие покушают, — сообщаю я им. — Потом мы отдохнём, ну а затем и послушаем то, что послушать надо. Оно от нас не убежит.

— Да, ма-ма, — характерно очень, нечётко, по-детски отвечают мне мои солнышки.

И я кормлю своих обретённых дочек, у которых пока есть только я, и хочется, чтобы так было всегда. Я даже представляю себе, как порадуется Сашка… Он обязательно порадуется, потому что обе настоящие солнышки волшебные!