Княжна

Фашисты

Наверное, я умерла с мамой. Дальше я вижу тела и тёти Зины, и дяди комиссара, и даже девочки Веры. Пионерка выглядит так, как будто… как будто над ней надругались. Других детей я не вижу, но это не значит, что их нет. Я понимаю: моя жизнь закончилась.

Дальнейшее отражается во мне отдельными картинами. Вот я бреду сквозь лес куда-то. Вот выхожу на дорогу. Но мне всё равно, меня просто нет, только маленькая девочка Ладушка скулит от невыносимой боли где-то внутри меня. Я не могу этого выдержать, ведь теперь у меня нет совсем никого, а жить совершенно бессмысленно. У меня нет сил бороться с палачами, отчего я просто хочу туда, куда ушла мама.

В себя меня приводит боль. Кто-то очень страшный в чёрной форме хватает меня за волосы, резко дёргая за них. Он хочет истоптать меня сапогами, я знаю это, но мне всё равно. Взамен что-то свистит, и приходит дикая, жуткая боль, от которой я визжу изо всех сил. Я визжу, потому что со страшным свистом ко мне приходит желание спрятаться, исчезнуть, но это невозможно, а боль намного сильнее той, что я испытала в институте. От происходящего я лишаюсь чувств, но затем вдруг оказываюсь в какой-то стучащей коробке. Тут много людей, меня держит на руках какая-то женщина, но я не понимаю, что происходит, будучи не в силах, кажется, и пошевелиться.

— Очнулась, маленькая, — говорит мне эта женщина. — Правильно я тебя отбила.

Я не понимаю, о чём она говорит и где я нахожусь, но незнакомка гладит меня совсем как тётя Зина, отчего я догадываюсь — я у своих. Но на заданный вопрос я получаю другой ответ.

— Нас везут в лагерь, — отвечает мне она.

— Чтобы убить, — заканчиваю я за неё, на что она кивает.

Я слышала рассказы об этих лагерях и знаю теперь, что совсем скоро окажусь с мамочкой, и эта мысль наполняет меня радостью. Я даже робко улыбаюсь, но двигаться почти не могу, очень мне больно от попытки даже. Я, впрочем, не пугаюсь, страх, кажется, умер, потому что впереди ничего хорошего меня ждать уже не может.

— Я не могу двигаться? — спрашиваю я эту женщину.

— Избили тебя сильно, малышка, — вздыхает она. — Уж не знаю, отчего так озверел фашист проклятый…

Это не ответ, но меня он удовлетворяет. Мне просто всё равно, остаётся только надеяться на то, что смерть будет быстрой. Я вспоминаю слова Смерти о том, что мне нужно выжить, чтобы в какую-то школу попасть, но при том понимаю: я уже не выжила и мне всё равно, что будет.

Поезд идёт день, затем ночь, потом он останавливается. Всех выгоняют из вагонов, и, почти упав вниз, я вижу полосатых мужчин, рванувшихся к нам, но страшные чёрные, кажется, не имеющие даже лица существа, громко крича по-немецки, отгоняют тех длинными плётками, от ударов кто-то даже падает. Но затем нас куда-то гонят, гонят, а сзади раздаётся собачий рык, лай и дикие чьи-то крики. Лай приближается, я понимаю, что это значит, потому от животного ужаса бегу, не чуя ног — откуда только силы взялись — такой смерти точно не хочу.

Я не понимаю, что происходит, но свой конец осознаю — страшное место, где, как рассказывали, заставляют раздеться, а потом начинают бить, пока не убьют. А кто выживет, тех всё равно сожгут. Или газом задушат. Поэтому совсем скоро будет очень больно, а потом я встречусь с мамочкой там, где нет карателей и палачей. Я совершенно точно с ней встречусь, а ради этого можно всё-всё вытерпеть.

Нас заводят в какой-то дом, сразу же по-немецки скомандовав раздеться. Я не желаю раздеваться, но, видимо, моё желание никого не интересует, потому что сразу же приходит дикая, раздирающая боль, сквозь которую я уже вижу очертания той самой полянки, где была Смерть. Значит, осталось потерпеть совсем недолго.

Но тут меня хватают за волосы и куда-то волокут, а потом бросают на пол. Я пытаюсь отдышаться, хотя от боли даже думать не способна. Зачем они меня сюда кинули? Меня решили убить как-то иначе? Я пытаюсь дышать, даже пошевелиться, но едва не лишаюсь чувств от этой страшной, будто рассекающей меня пополам боли. Что со мной сделали?

Я слышу хлопок ладоней, и боль моментально пропадает, будто и не было её. Не веря самой себе, поднимаю голову, только лишь затем, чтобы увидеть женщину в старинном русском одеянии, смотрящую на меня с лёгкой брезгливостью в глазах. Наверное, она присматривает себе игрушку, а ведь меня же должны сейчас убить, поэтому, наверное, и решили показать. Интересно, что будет, если я плюну ей в лицо? Меня убьют?

Но для того, чтобы плюнуть, нужно подняться на ноги, что я и пытаюсь сделать. В это время незнакомка даже не делает попытки мне помочь, что вполне логично — она же из карателей, а я очень медленно собираюсь воедино, потому что трудно мне бесконечно просто. Почему мне не дали уйти к маме, ну вот за что? Что этим гадам ещё нужно?

— Имя мне Марья, — информирует меня фашистка. — Ты пойдёшь со мной.

Я знаю — меня не спрашивают. Это значит, ей игрушка нужна, и она будет со мной играть, а потом убьёт, и дай Бог, чтобы это было быстро, потому что ни сил, ни желания жить у меня нет. Я, наконец, выпрямляюсь, напоминая себе, что я всё же княжна и должна встретить свою судьбу с поднятой головой. Поэтому, с трудом распрямившись, делаю шаг.

— Ждёт тебя школа Ведовства, — сообщает мне она, играя в свою игру.

— Хорошо, — склонив голову, отвечаю я, сделав вид, что верю ей, ведь выхода у меня всё равно никакого нет. Как-то же она уняла боль? Значит, и вернуть её легко может.

— Да откроется Путь! — громко произносит фашистка, трижды хлопнув в ладоши.

И тут прямо на голой стене возникает дверь, сразу же открываясь куда-то в ночь. За дверью я вижу что-то вроде дороги, уходящей в темень, но стоит мне только сделать шаг, как справа и слева, сверху и даже, кажется, снизу загораются звёзды. Холодно глядящие на меня звёзды чуть мерцают в непроглядной тьме, а я иду рядом с той, что забрала меня у палачей, чтобы убить каким-то другим способом.

Я иду, прощаясь со всеми, кого знала, губы мои шепчут заупокойную. Среди имён в ней есть и моё имя, ибо умерла я в тот же миг, когда увидела мёртвую маму. Именно оттого мне уже всё равно, что будет впереди. Я знаю, меня ждёт боль, а потом или огонь, или петля, или ещё что-нибудь, что придумают убийцы мамочки. А придумать они могут многое, потому что суть дикие, кровожадные звери.

Пройдя сквозь деревянную дверь, обитую железом, я внезапно вижу сгорбленного старика, одетого несуразно — на нём полотняные штаны, лапти, но кафтан при этом отнюдь не крестьянский. Он смотрит на меня, вздыхает и показывает в тёмный проём передо мной.

— Проходи, девица юная, пусть будет комната милостива к тебе, — произносит он неожиданно звучным голосом. Тональность его я не определяю, ибо не до того мне.

Внутри темно, как и должно быть. Сейчас меня тут начнут убивать или же мучить. Я снова напоминаю себе о титуле и сути. Я княжна! Я не склонюсь даже перед врагом. Потому вперёд уже идёт не сломленное дитя, а дворянка. И тут зажигается свет. Он не освещает комнату, светя, кажется, только на меня, а дверь за моей спиной с лязгом захлопывается.

В следующее мгновение одежда на мне ожидаемо исчезает, но я лишь выпрямляюсь, готовая встретить смерть так, как полагается княжне Вяземской. Но вместо ожидаемой боли, да и смерти, по коже будто пробегает табун мурашек, а я вновь ощущаю на себе платье, только вот оно совсем другое, а у ног моих на пол падает небольшой звякнувший чем-то мешок.

Оглядев платье, осознаю, что оно вполне княжеского достоинства — вышивка, вплетённые драгоценные камни указывают на девятнадцатый век, может, восемнадцатый, не вижу я отсюда мелкие детали вышивки. Присев и подняв с пола мешок, я делаю затем шаг в сторону открывшегося прямо передо мной проёма, из которого бьёт свет, будто за ним солнечный день.

Прямо перед собой я вижу город. Выглядит он будто нарисованный, просто необыкновенно выглядит, отчего я тихо вздыхаю. Сейчас, при свете дня, я ещё раз осматриваю себя, остановившись на восемнадцатом веке всё же. Значит… Ничего хорошего это не значит, ведь, выходит, палачи осведомлены о моём статусе, и просто не будет.

— Княжна, — слышу я за спиной голос Марьи, но оборачиваться не спешу. — Давно такого не было.

— И что теперь? — негромко интересуюсь я, хотя интересует меня только то, как меня убьют.

— Теперь заселяться пойдём, — предвкушающе улыбается фашистка. — Деньги твои в банк определить надо, ну и затем будет три дня на обустройство. Всё понятно?

— Да, — медленно и величаво киваю я.

— Так как ты одна, — сообщает мне Марья, — то поселим в спальне с другими.

Совершенно непонятно, о чём она говорит, но при этом одновременно и вполне понятно: я сирота, у меня нет никого. Это и означает «одна», заступиться некому, а титул у меня бумажный. Селить меня будут в общей спальне, что значит — я равна с прочими, никаких привилегий нет, не понравлюсь если кому, ещё и эти затравят. Кто знает, что и как у них в этой «школе».

Ведёт меня Марья коридором длинным, поднимается по лестнице, а затем к какой-то двери подходит, открывая её без стука. Она распахивает дверь шире, чуть ли не заталкивая меня внутрь, и затем, не говоря ни слова, уходит. А я остаюсь стоять посреди, насколько я вижу, небольшой гостиной, в которой сейчас чаёвничают две девочки, на пару лет меня, по-моему, старше. Они с любопытством смотрят на меня, но не враждебно, а я… Я чувствую, будто силы вдруг заканчиваются, и в следующее мгновение лишаюсь чувств.

Открываю глаза явно на кровати, и довольно неожиданно мягкой. Обе девочки сидят рядом, определённо пытаясь меня пробудить. Платья на мне нет, и я оказываюсь обнажена перед ними. А они выглядят почти одинаковыми: светлые волосы, синие глаза — только левая отчего-то плачет.

— Лежи спокойно, — говорит мне та, что сидит ближе. — Не держи зла, что платье сняли. За платье в постели Особая Комната положена, а туда лучше не попадать. Меня Дарьей кличут, а тебя?

— Лада, — представляюсь я, пытаясь пошевелиться, но это у меня совсем не выходит. Слабость настолько сильна, что я и руки поднять не в силах. — А отчего плачет она?

— Маруся спину твою увидала, — вздыхает Дарья. — Не всё зажило у тебя, а что не зажило…

Она запинается, и я понимаю: били же меня сильно, вот девочки следы и увидали. Оттого и плачет, что испугалась. Но странно это мне — здесь же должны хотеть убить или же каратели в игру какую играют? Вроде бы девочки не желают мне зла, и я решаюсь расспросить их о порядках в этом лагере, как бы он ни назывался.

— Уроки с утра до ночи, — рассказывает всхлипывающая Маруся. — Не успеешь чего — вмиг в Особой окажешься, а там… — она заливается слезами, и мне хочется обнять её.

— Страшнее только Посольский Приказ, — грустно произносит Дарья. — Оттуда живым ещё никто не вернулся. Говорят, и царевну Милалику они убили, только говорить о том не след.

— Царевну Милалику? — удивляюсь я. — А кто это?

Оказывается, здесь есть царь-батюшка да царица-матушка, только она мачеха скорее, даже собственное дитя — Несмеяну — смертным боем бьёт, а случись бал какой, да не придись ей по вкусу… Так вот, была и царевна Милалика, да только исчезла, а затем и царица озверела. Но мало того, в самой школе науки именно вколачивают, и часто девицы юные даже ходить не могут после…

— Ну, так и должно быть, — киваю я в ответ, начиная свой рассказ.

Я говорю о том же, что дяденька комиссар, смешивая виденное мною с рассказанным. Девочки слушают о карателях, палачах, о том, что им нужно только одно — чтобы нас не было. Дарья и Маруся внимают мне, глаза у них становятся всё больше, но я вижу: они понимают меня.

— Вот что… — задумываюсь я на минутку. — Если что, говорите, что я виновна, хорошо?

— Тебя же забьют! — восклицает Дарья, а я только улыбаюсь.

— Вот и хорошо, — ответствую, — побыстрее к маме попаду.

Тут начинаются расспросы о маме, и я вспоминаю о партизанах, о маме, о празднике. И ещё говорю, что с тех пор, как убили маму, я больше и не живу. Нет у меня желания жить, нет в этом и смысла никакого. И от сказанного мною девочки горько плачут, совсем не согласные отдавать мне свои наказания. Интересно, это настолько страшно?

— Тебе нужно на рынок и в банк, — сообщает мне Маруся. — Мы с тобой пойдём, хорошо?

— Будь по-твоему, — киваю я в ответ, чувствуя, что слабость отступать начала.

Наверное, Марья только боль сняла, ничего не заживив почти, оттого девочки и напугались. Видать, больше страхом добиваются послушания, а не болью. Но у меня будет возможность испытать и то, и другое, очень уж предвкушающе смотрела на меня Марья…