Княжна

Лагерь Ведовства

Нас никто не останавливает, потому выходим мы со двора спокойно. Идётся мне не слишком хорошо, слабость даёт о себе знать, но я шагаю с прямой спиной, как учили в институте, потому что я княжна. Стоит мне только выйти в сопровождении девочек за ворота, как передо мной предстаёт… печь. Обычная такая русская печь — стоит на обочине, попыхивает дымом. Как тут не вспомнить сказки тёти Зины? И от воспоминаний слёзы наворачиваются на глаза, но я держусь.

Маруся показывает мне на печь, оказывается, там приступочка есть, если встать на неё, то вмиг наверху окажешься. Я так и делаю, и усаживаюсь на опять же мягкое покрытие. Дом, в котором школа, похож на большой терем из книги, которую нам показывали в институте, а вокруг терема поменьше расположены. Что в них? Кто знает…

— Это Емелькина придумка — маршрутная печь, — объясняет мне Дарья, а вот Маруся просто обнимает меня, как будто я ей родная.

Плакать хочется не сказать как… Но нельзя, я должна встречать свою судьбу с прямой спиной. Что-то подсказывает мне, что я ещё наплачусь, поэтому надо держаться. Мамочку убили… Господи, да как ты допустил такое⁈ Чем прогневила я тебя? Или, может, правду говорила замученная палачами Вера — нет никакого Бога? После всего, что случилось со мной, я уже готова поверить, что нет его… придумали люди себе веру, а звери отняли её… Нельзя так думать, грех, но… мне всё равно уже.

Печка едет, а я даже по сторонам не смотрю — перед моими глазами мама Лида стоит как живая, гладит меня, что-то объясняет, отчего в груди моей пожар разгорается. Вот печка останавливается, Маруся показывает мне на избу, вполне обычную, кстати, на которой слово «Банк» начертано.

Внутри обнаруживается писарь и доска какая-то деревянная. Дарья молча берёт мою руку, кладя её ладонью на эту самую доску. Раздаётся звон, от которого писарь аж подпрыгивает на своем стуле, неверяще вглядываясь во что-то лишь ему известное. Я же просто стою из последних, кажется, сил.

— Прошу садиться, — вспоминает писарь о правилах приличия, при этом будто из пола появляются три стула, что приносит мне ни с чем не сравнимое облегчение.

— У тебя титул, что ли? — удивляется Дарья, на что мне только и остаётся кивнуть. — Бледненькая ты очень.

— Мёртвенькая потому что, — отвечаю я грустной шуткой.

— Княжна Лада, — записывает сидящий за конторкой. — Состояние тысяча золотых. Получите расчётные средства.

Много это или мало, я не знаю, понимая, впрочем, что могу и не встать с места. Но я должна, просто обязана подняться, потому что я княжна. Мне бы доктора, конечно, но мы в лагере, какой здесь доктор? Нечего и думать, что мне помощь окажут, потому постараюсь справиться сама. Дяденька комиссар говорил, что тех, кто двигаться уже неспособен, могут заживо сжечь, а это очень страшно, вот и не хочу.

Мы выходим из банка, но я вижу рядом трактир, предложив девочкам отметить и уточнив при этом, что плачу я. Они удивляются. Здесь что же, так не принято? А было ли принято у нас, я и не знаю. Поэтому заходим в заведение, при этом Дарья шепчет пару слов мужчине с галстуком-бабочкой, и нас проводят в отдельное помещение, навроде кабинета, где я могу, наконец, расслабиться и пусть не поплакать, но просто осесть в удобном кресле.

— Вот смотри, — начинает мне объяснять Маруся, видя, что я с непониманием смотрю на выданное мне в банке. — Палочка — она расчётная, красным отмечено, сколько денег осталось. А кошель для мелких покупок. Лучше их вместе не держать.

Я благодарно киваю, думая о том, что мне на обустройство три дня дадено, а потом начнут мучить. Я отлично понимаю: будут именно мучить, унижать по-всякому, бить, пока не умру. Нынче же у меня всего-то три дня передышки, которые тоже пережить непросто. Задумываться не хочу, и хотя всё вокруг выглядит вроде бы сказкой, но я просто не верю. Невозможно поверить в сказку просто после взгляда Марьи.

Я всё понимаю, давно уже не та наивная институтка сидит сейчас за столом. Открыли мне глаза и мама, и тётя Зина, и дяденька комиссар. От воспоминаний меня едва ли не скручивает болью, но я держусь. Интересно, кстати, никто не спросил, что именно принести, поклонились и ушли. Спрашивается, чего я жду? Но Дарья и Маруся сидят спокойно, значит, и я посижу, тем паче что не гонят никуда, а мне желательно всё же посидеть.

Что со мной происходит, вопроса я не задам. Пусть даже боль сняла фашистка, но всё остальное-то осталось, вот и слабость у меня, и сил нет никаких, и… да мне жить незачем!

Приносят обед, опять же ничего не спрашивая, расставляют миски, блюда, всё молча. После чего мне вежливо улыбаются и уходят, а я просто не понимаю, что это было, при этом осознаю, что не ела очень уж давно. Я приступаю к трапезе, девочек уговаривать тоже не надо, поэтому некоторое время царит тишина; едим мы все трое очень тихо, что наводит на определённые мысли. Ни Дарья, ни Марья непохожи на воспитанниц института, но чего-то всё же очень боятся.

Хотя понятно, чего именно они боятся: бьют здесь, в этой «школе», и, скорее всего, запугивают до трясучки, но убивают, насколько я понимаю, не в школе, а в другом месте. Вопрос только почему? Чтобы не портить игру? Непонятно. То, что в школе все взрослые — враги, это понятно. Дяденька комиссар рассказывал о лагерях, где мучают только детей. Я тогда даже спросила, почему не напасть и не отбить, но ответа не поняла. Теперь уже понимаю — карателей просто больше, если напасть на лагерь, то умрут вообще все, как мамочка.

Закончив с трапезой, интересуюсь у девочек, как расплатиться, но оказывается, что этого не нужно — уже уплачено прямо с моей палочки. Значит, можно идти дальше. Надо на рынок, бельё купить, платье ещё, ибо у меня нет ничего, ну и всё, что полагается. Хорошо, что девочки со мной пошли, одна я бы не справилась. Марья, конечно, это знала и хотела получить сразу же повод меня избить. Она фашистка, они иначе не умеют, хотя зачем ей тогда повод? Чтобы интереснее игралось?

Надо встать. Я должна встать, но сил всё ещё нет, поэтому сижу, пытаясь уговорить себя встать. Наверное, нужно девочек попросить помочь, потому что сама я не справлюсь. Как буду ходить, даже думать не хочется, но сейчас я должна встать и идти, просто должна, и всё. Я смогу! Я…

— Отпей-ка, княжна, — воровато оглянувшись вокруг, мастер в кожаном переднике протягивает мне ковшик, наполненный тёмной жидкостью. — Это укрепит тебя.

Я задумываюсь об отраве, но всё же отпиваю терпкую густую жидкость. Я вовсе не доверяю мастеру-обережнику, что бы это название ни значило, мне всё равно. Я уже едва стою, голова кружится немилосердно, а на груди будто строгий корсет — не вдохнуть. Мне кажется, что я временами уже вижу ту самую полянку, на которой встретила Смерть. Именно поэтому мне всё равно.

Внезапно я будто оказываюсь под прохладным душем. С меня смывает всю усталость, слабость и уже проклюнувшуюся боль. Становится легче дышать, отчего я несмело улыбаюсь, потому что так умирать просто страшно. А мастер удовлетворённо кивает, протянув мне затем маленькую бутылочку.

— По три капли с утра, — велит мне. — Но прячь хорошо, потому как снадобье сильное и твоим мучителям не понравится.

Он мне помог, но почему? Обереги он мне продаёт по какому-то списку. При этом я вижу, что действительно хочет помочь. Этого я понять с ходу не могу, поэтому спрашиваю одними глазами, а мастер тяжело вздыхает. Смотрит некоторое время куда-то поверх моей головы и отвечает, но совсем не то, что я спросила.

— Великое зло пришло в Тридевятое, — говорит он мне, — раз уж мучить детей считают обычным. Но я так не могу, княжна, я просто не умею быть жестоким к детям.

Это заставляет меня задуматься. Получается, среди карателей спрятаны правильные, хорошие люди, возможно даже, как мама была, разведчики. Я сердечно благодарю доброго человека, выходя затем из лавки. Бельё доставят в школу, обереги уже на мне… Платья я купила. Здесь всегда лето, потому нужна только летняя одежда да ночные рубашки, и всё. Ночи здесь, девочки говорят, бывают и холодными, но что мне холод после Смольного института?

Теперь можно и возвращаться, потому что долгое отсутствие могут заметить. Кто знает, как Марья отреагирует на него. Ради интереса захожу в аптеку. Я подозреваю, что ничего от боли мне не продадут, потому что слишком много хороших людей быть не может, игра-то фашистская, а вовсе не людская.

— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — информирую я аптекаря. — Что вы можете предложить?

— Снадобье имеется, — отвечает он мне. — Ясенец[4] в него входит целебный. Или же отвар красавы[5] обыкновенной.

— Как интересно, — тщательно держа лицо, улыбаюсь я. — Только не ведаю я, что позволено мне, схожу поначалу к лекарю.

Дёрнулся аптекарь, всё правильно. Я прощаюсь с ним и выхожу на улицу. Очень хочется мне плакать, потому что каратели опять показали своё зверское лицо. Может, обычная девочка и взяла доверчиво, что аптекарь предложил, но нас в Смольном институте очень пугать любили, именно оттого я узнаю названия. Нужно держать лицо, при этом остановить девочек, уже направившихся было обратно.

— Но почему? — удивляется Дарья.

— Красава — ядовита, — объясняю я ей, тяжело вздохнув. — А ясенец вовсе не целебный, больно от него коже будет…

— Значит, аптекарь хотел тебя убить? — удивляется Маруся, хотя причины её удивления я не ведаю.

— Сделать больнее скорей, — качаю я головой. — Каратели есть каратели.

Мне всё понятно, отчего я направляюсь туда, где видела печь самоходную, здесь мне делать больше нечего. Мы в полной власти подлых зверей, и выхода нет. Рано или поздно всё равно убьют, впрочем, с этим я смирилась. Девочек жалко, но тут ничего не поделаешь — мы все уже мертвы, хоть и не понимаем сего. Палачи найдут, как заморить.

Дарья тихо плачет, как и Маруся, кстати, а я уже нет. Хочется расплакаться, но такого удовольствия я врагам не доставлю. Пусть добиваются наших слёз иначе. Раз уж целую царевну уморили, то у княжны совершенно точно шанса выжить нет. Значит, нечего и метаться: совсем скоро я увижу мамочку, хотя путь к ней будет полон боли, я знаю это.

Оглядываясь по сторонам, я вижу улыбающихся, куда-то спешащих людей, весело играющих детей, да только знаю уже — обман всё это. Вокруг меня сплошная ложь, нацеленная на то, чтобы ударить побольней. Вот я доверюсь, расслаблюсь, и в самый неожиданный момент меня ударят посильнее, как уже били, лишив мамы. Именно поэтому я не верю никому и ничему. Пусть меня провели какой-то дорогой среди звёзд, но я всё равно в лагере, только выглядит он иначе.

Мы едем обратно в «школу», я же расспрашиваю девочек о том, чему там учат. Они послушно рассказывают, но что-то мне в услышанном не нравится, потому что я слышу страх в каждом слове, при этом, например, Дарья и сама не понимает, почему вдруг начинает дрожать. Наверное, скоро и я так буду, ведь меня совершенно точно убьют хотя бы из-за статуса. Причём постараются убить так, чтобы душа рвалась, наверное… Колдуны же проклятые… Каратели чёрные.

Вот и терем школьный, кажущийся чёрным. Вижу я дымку какую-то чёрную над самим теремом, только что значит это, не ведаю. Вряд ли что-то хорошее, посему только вздыхаю, направляясь в компании молчаливых девочек в наши покои. При этом мне почти никто не встречается, да и не спрашивает ни о чём. Я будто в коконе непроглядном, отчего чувствую себя, будто в институте.

— Ужин через час, — негромко замечает Дарья. — А после…

— После? — переспрашиваю я, и тут она начинает дрожать всем телом, а в глазах девочки появляется обречённость.

Мне всё становится понятно: после ужина будет больно. Возможно, не мне, хотя, учитывая улыбку Марьи, кто знает… Но вот девочки в опасности, и как им помочь, я просто не ведаю. Одно дело — взять вину на себя, совсем другое — когда просто не знаешь, в чём вина. Но я попробую что-то сделать всё же, возможно, и на ужине. Хотя нет, нельзя. Если показать карателям, что девочки стали мне важны, их же насмерть забьют, дабы доставить мне поболе мучений. Что же делать?

Я сажусь на свою постель, но Дарья сгоняет меня, позволяя мне вспомнить, — разоблачаться полностью надо, чтобы на кровати находиться. Странные правила, но, учитывая, где я нахожусь, вовсе не удивительные. Думаю, что и за ужином может быть что-то не вполне обычное, но на вкус я просто это не определю. Проще всего же ядом за ужином накормить, по крайней мере, мне думается исключительно об этом.

Отчего-то не хочется умирать именно так…