Княжна

Обретение

Мне лет семь было, когда в наш детский дом пришла мама. Она сразу же подошла ко мне и забрала домой. То время я помню плохо, привыкнув к тому, что у меня есть мама, хоть и разные у нас фамилии. Мы жили лучше всех, мама работала в энкаведе, я ею очень гордилась, а потом вдруг мама исчезла. Просто однажды не вернулась домой, а меня на следующий день отправили обратно в детский дом.

Такое предательство пережить было очень сложно, потому что мне изначально ничего не объяснили, лишь потом, намного позже, я узнала, что случилось и почему мамы больше нет. Год тогда был тридцать седьмой. Кто-то написал на маму донос, и её репрессировали. Я знаю это слово, потому что мамин приговор отменили в тридцать девятом, расстреляв затем доносчика, но маму это не вернуло.

Оказалось, что я не была членом семьи, потому что мама защитила меня, взяв под «временную опеку». Когда её арестовали, меня просто выкинули и забыли, а могли и в колонию отправить, тогда я бы… Не знаю, что было бы. Но энкаведе отняло у меня маму, и этого я не забуду никогда. Что мешало разобраться до расстрела? Почему только товарищ Берия смог понять, что мама не была виновной в том, что ей приписали?

Ко мне в детдом приходит дядя Виталий. Он единственный пытался помочь маме, но не смог. Его самого чуть не арестовали, но как-то пронесло. Пожалуй, он один меня у меня на этом свете. Подруги в школе, конечно, есть, ведь я комсомолка и на очень хорошем счету. Это тоже он сделал, как-то оформив мне отличную характеристику. Поэтому, наверное, ко мне претензий нет, а враги советской власти могут быть даже в энкаведе, так дядя Виталий говорит.

Тем не менее, больше никто моей мамой становиться не захотел, да я бы и не приняла, думаю, никого. Поэтому я часто прихожу на кладбище, куда её перезахоронили, когда отменили приговор. Сижу рядом с могильной плитой и разговариваю с ней. Мне так легче на душе становится, потому что очень одиноко без неё.

Эти сны начали сниться мне совсем недавно. В них я вижу сначала девочку, потом девушку, живущую своей сиротской жизнью. Сначала я думала, что она в тюрьме, потому что холодно и голодно ей было, а вот потом я узнаю, где она находится, и понимаю, что цари всякие не жалели даже «своих», дворян. Правда, увидев, что с ней сделали за литературу, я не выдерживаю.

— Дядя Виталий, скажи, а если бы ученице при царе подбросили литературу революционную, что было бы? — интересуюсь я.

— Ей было бы очень больно, Влада, — отвечает он мне. — А её родителям… Тут зависит от положения и денег.

Влада — это моё имя. Я названа в честь Великого Ленина, но женского имени такого нет, поэтому мне дали сокращённое, но я всё равно очень горжусь тем, что меня назвали в честь Вождя! Хотя сейчас у нас Вождь — это товарищ Сталин, но товарища Ленина никто не затмит, ведь благодаря ему мы все живём в социалистической стране.

— Она училась, — припоминаю я, — в Смольном институте, и ещё была княжной, кажется.

— Тогда её отцу пришлось бы раскошелиться, — улыбается мне дядя Виталий. — А она пожалела бы, что на свет родилась, потому что запугали бы девочку.

— Значит, ради денег, — задумчиво произношу я, но вопрос о том, как барышню пугали революционерами, не задаю — мне там всё понятно и так. — Дядя Виталий, а можно мне на пилота учиться?

— Отчего ж нельзя? — улыбается он. — Можно, конечно.

Вот так я попадаю в школу лётную. Правда, мне говорят сразу, что для истребителя я слишком хрупкая, что меня ввергает в уныние поначалу, но я держусь, конечно, ведь мне не сказали совсем «нет», мне только показали, что есть и другие специальности, поэтому лётчицей я буду, а там посмотрим. На дворе уже сорок первый год, я заканчиваю школу, раздумывая о том, куда дальше идти. Я бы военной стала, чтобы не бояться ничего, но девочек в училище, по-моему, не берут.

Выпускные экзамены у меня в мае, а вступительные — в июле, поэтому я совершенно точно всё успею. Мне нужно подумать, где именно я смогу стать самой нужной. Надо быть очень нужной, но такой, чтобы никто донос написать не смог. И вот тут мне начинает сниться совсем другая девочка, ей лет восемь, по-моему, может, меньше, но там, во сне, год уже будущий.

Вот об этих снах я боюсь рассказывать, потому что это очень опасно. Но одновременно с тем очень хочу рассказать дяде Виталию, потому что там ужасный ужас, в тех снах, невозможный для меня, ведь Красная Армия может легко справиться с любым врагом! Я это точно знаю! Что мне делать? Даже спросить некого!

— Что тебя гложет? — интересуется дядя Виталий, встретив после школы. — Садись в машину и рассказывай.

— Мне сны снятся… страшные, — признаюсь я.

— Про Лиду? — интересуется он, и я вздрагиваю, но затем понимаю — мою маму Лидой звали. А у малышки во сне тоже есть мама Лида, почти в точности, как моя, только гораздо моложе.

— Мне снится девочка восьми лет, — негромко произношу я. — Она сирота, но там, где она… Там сорок второй год.

— Стоп! — командует он мне. — Ничего не говори, пока не разрешу!

Я покорно замолкаю, а дядя Виталий поворачивает и быстро куда-то едет. Тут я припоминаю, что о княгине ему всё рассказывала, даже имя её называла. Неужели он меня в тюрьму сейчас отвезёт, но за что? Мне становится страшно, но я стараюсь держать себя в руках. Дядя Виталий, помолчав, произносит, внимательно следя за дорогой:

— Была такая княжна, — его слова негромки, но я всё слышу. — И провокация имела место, и пропала она без вести в точности, когда ты сказала, потому молчи, пока мы не приедем на место.

— Хорошо, — киваю я, сильно удивившись.

Получается, мои сны — это не просто сны? Они действительно случались? Но тогда с девочкой Ладой тоже может быть правдой… Ой, мамочки, страшно-то как!

Тем временем автомобиль выезжает куда-то за город и некоторое время едет без остановок, а затем резко поворачивает, кажется, прямо в лес. Я вижу выкрашенные зелёной краской ворота, у которых мы останавливается. К машине подбегает военный, потому что в форме, и о чём-то некоторое время разговаривает с дядей Виталием.

Махнув рукой, он явно даёт приказ открыть ворота, так как в следующее мгновение мы оказываемся на территории какой-то части, ну, мне так кажется. Я вижу нескольких командиров, а ещё куда-то идут строем бойцы, значит, это точно воинская часть. Интересно, зачем меня сюда привезли?

— Вот такие сны, Илья Григорич, — погладив испуганную меня по голове, произносит дядя Виталий. — По княжне подтвердилось всё, вплоть до деталей.

— Интересное кино, — задумчиво произносит статный командир, сидящий за столом. — Ты говоришь, вот это всё детям рассказывал комиссар отряда?

— Да, товарищ командир, — киваю я. — И про июнь, и про то…

— В это не поверит никто, — качает он головой. — Но что-то сделать можно.

Они начинают обсуждение, мне с ходу непонятное, но я осознаю, что мне почему-то верят, хотя это только сны. Обсуждают очень серьёзно, какие-то цифры сыплются, что-то на карте рассматривают, затем вдруг замолкают. Названный Ильей Григорьевичем командир внимательно смотрит на меня.

— Влада, завтра ты в школу не пойдёшь, мы тебя отпросим, — наконец, произносит он. — Полетаешь на самолете.

— А на курсах? — сразу же спрашиваю я.

— Полётные или связистские? — интересуется он у дяди Виталия, а затем снимает трубку телефона, куда-то названивает и отпрашивает меня просто с ходу.

Я сижу в некотором удивлении, запомнив, тем не менее его фамилию. Это товарищ Старинов, не забыть бы. Прервав звонок, но не кладя трубку, он начинает спокойным голосом объяснять мне, что сейчас будет. Мы полетим в Белоруссию, прямо на самолёте! Меня эта новость очень радует, ещё и потому, что я надеюсь в кабину пробраться…

— Семёнова ко мне! — коротко командует товарищ командир в трубку, после чего, не слушая ответа, кладёт её. — Сейчас форму тебе подберём, — объясняет он мне.

Хочется завизжать от радости, но я, хоть и с трудом, сдерживаю себя. Полетим мы, как выясняется, прямо сейчас, а не завтра, отпрашивали меня на день, чтобы успеть вернуться. Ну а не успею, так бумагу дадут, и не будет никаких последствий, на эту тему я как раз спокойна.

В кабинет входит какой-то военный, которому товарищ Старинов показывает на меня, тот молча кивает и делает приглашающий жест. Я с удивлением смотрю на вздохнувшего товарища командира.

— Иди, Влада, — мягко говорит он мне. — Товарищи подберут тебе форму и покормят, потому что Виталий Николаевич об этом совершенно точно не подумал.

— Спасибо, — произношу я в ответ и выхожу вслед за товарищем, насколько я поняла, Семёновым.

— Не бойся, девонька, — говорит он мне. — Мы не кусаемся, просто порядок во всём должен быть.

— Я не боюсь, — улыбаюсь я, — вы же наши.

— Вот как… — он явно удивлён именно такой формулировке, нежданно-негаданно для меня самой выскочившей.

Ведёт он меня по коридору, потом заводит в какое-то место, напоминающее склад, и зовёт «бабу Нюру». Из глубины выходит удивительно похожая на тётю Зину из моего сна пожилая женщина, по-доброму улыбнувшись мне. И улыбка у неё такая же, как у тёти Зины, и движения похожи, отчего я немного теряюсь.

— Что случилось, дочка? — мягко спрашивает она меня, а я вдруг чувствую, что сейчас расплачусь.

— Я… я… — пытаюсь что-то сказать и прогнать сразу слёзы, потому что там, во сне, я немного завидую этой Ладе, ведь её есть там кому обнимать, а мне… а я…

— Ото оно как… — негромко говорит баба Нюра и вдруг обнимает меня.

Вот это её тепло, такое желанное, но невозможное, буквально разрушает мой самоконтроль, отчего я плачу. Я просто плачу, выплакивая своё одиночество и острое, до зубного скрежета, желание — чтобы обняли, погладили, согрели. Мне так холодно, оказывается, где-то там, в душе.

— Совсем уж люди понимание потеряли, — вздыхает баба Нюра, успокаивая меня. — Одна же совсем…

Я только киваю в ответ, потому что в ней столько от тёти Зины из сна, что успокоиться совершенно невозможно. Но тут происходит что-то ещё более необычное. Баба Нюра усаживает меня на скамейку, стоящую у стены, и негромко зовёт:

— Зина! Подь-ка сюда! — я даже замираю, услышав это, и тут откуда-то из темноты выходит… тётя Зина.

Я ничего не могу с собой поделать, будто всем телом потянувшись к ней. Ведь это она гладила меня во сне, она успокаивала, выхаживала, она была рядом, когда мама уходила на задание, потому я просто тянусь к ней всей собой, в надежде на то, что, может быть, и мама где-то тут…

— Где-то так я и думал, — слышу я за спиной удовлетворённый голос товарища Старинова. — Значит, всё правильно. Давайте, женщины, обмундируйте и покормите девочку, у неё путь неблизкий.

— Сейчас всё сделаем, товарищ командир, — таким знакомым голосом говорит тётя Зина, поглаживая меня знакомым жестом.

— А ведь она знает тебя, доченька, — заключает баба Нюра. — Не просто знает, она же тянется к тебе…

— Должно быть, секретно это, — вздыхает та. — Так что давай одевать нашу Владу, да и кормить заодно, а то она сейчас всю воду выплачет.

Вот так, с шутками, улыбками, мне подбирают форму, а я себя чувствую, как во сне в отряде — мне тепло и спокойно. Вот бы мамочку ещё, но та Лида, что во сне, вряд ли сильно старше меня теперешней, поэтому тут я вряд ли на что-то могу рассчитывать.

Меня провожают в столовую, где кормят наваристым борщом, а я просто радуюсь своей новой форме, потому что баба Нюра говорит, что она у меня насовсем. Это так здорово, просто счастье какое-то! И борщ очень вкусный, и их улыбки, и обнимают меня ещё… Просто необыкновенно на душе. Поэтому я улыбаюсь в ответ. Я понимаю — это очень ненадолго, может, только пока ем, но наслаждаюсь каждой секундой объятий, которых, как оказалось, мне очень не хватало эти четыре года.

— Зинаида, — я и не замечаю, как в столовую входит Илья Григорьевич. — Полетите с нами, раз так получилось.

— Хорошо, — кивает она, а затем гладит меня по голове. — Вот видишь, а ты боялась.

Я не понимаю себя: ведь я большая, взрослая уже, как так вышло, что я тянусь к этой ласковой руке, будто я совсем маленькая ещё? Но для тёти Зины кажется всё правильным — она меня просто не выпускает из рук, отчего я чувствую, как внутри меня что-то расслабляется, как будто душа моя, которой нет, была завязана в крепкий узел с того самого дня, и только теперь расслабляется в тепле этой волшебной женщины. Что во сне она казалась волшебной, что сейчас, наяву.

Может ли так быть, что я вижу во сне будущее? Почему тогда мне видится это именно так? Почему не бои, не победы, а гады в чёрном и жизнь маленькой по сути девочки. Почему? И кто допустил, чтобы случилось именно так⁈