Княжна

Пилоты

Подумать только, целый год прошёл… Уже год мы летаем, стреляем, даже сбиваем, о чём говорят награды на Сашкиной и моей груди. Мы с ним всегда вместе, я и не представляю себе уже, что было бы, не будь его… И спасал он меня множество раз, и обнимал, и ругал… А ещё мы целовались. Он очень вкусно целуется, так ласково, что мне кажется, земля уходит из-под ног.

— Влада! — вот и Сашка, лёгок на помине. — Там артисты приехали, пойдём?

— С тобой я куда угодно пойду, — слегка смутившись, признаюсь ему.

— Я тебя тоже люблю, милая, — негромко произносит он, обнимая.

И кажется мне в этот миг, что всё вокруг исчезает: аэродром, война, лето жаркое — всё. Есть только мы с ним на целом белом свете. Наверное, это и есть настоящая любовь, но задумываться не хочется, только чтобы он был всегда. И вот так, улыбаясь друг другу, мы идём туда, откуда уже слышны звуки настраиваемых инструментов.

Сегодня у нас один из спокойных дней, нас отводят в тыл для переучивания на новую технику. Говорят, по итогам боёв Яковлева чуть не посадили, а кого-то выпустили, но я за слухами почти не слежу — некогда мне. А вот тётя Лена, которая с нами так и ездит, она внимательно следит и даже информирует нас, да только я почти ничего не понимаю, вот неинтересно мне это. Ну помер кто-то, ну и что… Меня это не касается. Иногда ловлю себя на мысли, что энкаведе так и не простила за маму, потому, наверное, и сижу тише воды, ниже травы.

Мы выходим на небольшую поляну, укрытую сверху маскировочными сетями, усаживаемся рядом с товарищами. Вот так подумать — просто сеть с листочками и травой, а сколько жизней она уже спасла! Кто-то очень головастый у нас наверху появился, точно. Головотяпства, по слухам, меньше стало, да и не дошли фрицы до Москвы, как в рассказе товарища комиссара во сне моём.

От тёти Зины письмо вчера получила. Как его только сумели передать из партизанского отряда — неведомо мне. Также поговаривают, что все детские дома вывезти успели, да и большинство детей уехало, кто с родителями, а кого и принудительно почти. И кажется, на первый взгляд, что жестоко это, но я-то знаю… Вот и не будет у фрицев поганых детских лагерей. Не дождутся твари детской кровушки, ведь хорошо это!

Я сижу и слушаю песни — хорошие, добрые, а ещё злые, на бой зовущие, когда вдруг мелодия сменяется, звучит вальс… Он звучит и звучит, когда Сашка, вдруг решившись, протягивает мне руку. Наверное, жутко глупо выгляжу я сейчас в лётном комбинезоне, но мой любимый ведёт меня в вальсе, и будто весь мир исчезает вокруг. А слова-то какие хорошие! Но я почти и не воспринимаю их — меня Сашка ведёт, отчего я только, кажется, млею.

Лишь когда заканчивается мелодия, я неожиданно для себя подаюсь ему навстречу, и мы замираем в поцелуе под аплодисменты наших боевых товарищей. Этот вальс мне теперь уже никогда не забыть, потому что, лишь разомкнув губы, я слышу предложение. Ну, то самое предложение! И, конечно же, отвечаю…

— Пойдём к комиссару, — предлагает Сашка, а я киваю.

Комиссаров нет уже, совсем нет, но мы по привычке так называем замполитов. Они настоящие комиссары: в одном строю с нами, случается, и гибнут, но рядом, отчего им уважение и почёт от ребят. Вот сейчас Сашка меня к комиссару ведёт, и я знаю зачем. Действительно, чего тянуть — война же вокруг! А так хоть на миг почувствую себя…

— Решились, наконец? — улыбается нам заместитель по политической работе, так сейчас официально называют комиссаров. Он это спрашивает, едва мы входим, даже рта раскрыть не даёт. — Молодцы какие! Итак… — достаёт большой журнал и начинает его листать.

Да, не будет у меня белого платья, танца и множества гостей, но разве это важно? Важен мне только мой Сашка, ставший за год кем-то очень-очень важным для девочки Влады. Поэтому мы становимся рядом друг с другом, а комиссар начинает процедуру заключения брака.

— Влада Иванова и Александр Евстигнеев… — начинает он.

Здесь всё не так, как во сне институтки. Нас о согласии не спрашивают — и так понятно — только объявляют мне, что я теперь Евстигнеева, ну и что мы муж с женой отныне. Одна семья… При этом я немного страшусь того, что должно последовать, но Сашка всё-всё понимает, я вижу это.

А затем начинается праздник в наших небольших домиках, где лётный состав обитает. Они будто заглублены в землю, отчего сверху и не видны вовсе. Тоже кто-то умный подумал. Очень приятно чувствовать заботу начальства, просто ух! Ну вот, приходят ребята, девчата подтягиваются, появляется нехитрое угощение, даже вино.

— Горько! — звучит в домике, потому что на улице празднества запрещены.

Но нам не страшно, потому что под этот крик мы целуем друг друга долго-долго, а вся эскадрилья радуется тому, что мы решились. На самом деле это же Сашка решился, потому что ведь парень девушке предлагает, а не наоборот. А я давно была готова, это же Сашка! Когда он сумел стать для меня всем на свете, я и не знаю… Но мне вручают ещё один подарок. Раскрыв треугольник письма, я понимаю: тётя Зина всё знала, потому что пишет она о том, что очень рада произошедшему. Но так как всё только сегодня случилось, значит, написала она очень заранее.

Праздник стихает, и я чувствую, что приходит тот самый момент, который «брачная ночь». Мне немного страшно, но Сашка гладит меня успокаивающе. Я действительно успокаиваюсь в его руках, стараясь не думать о том, что меня ждёт. Почему у меня именно такая реакция, я не особо и понимаю, зато Сашка, кажется…

— Мы не будем спешить, — негромко произносит самый лучший мужчина на свете. — Это от нас никуда не убежит, а ты пока не готова.

— А вдруг готова, только боюсь? — улыбаюсь я в ответ.

— Если боишься, то пока не надо, просто полежим, — отвечает он мне.

И вот лежим мы рядом в одной постели, обнимая друг друга, а я понимаю, что совершенно счастлива. Мне очень радостно оттого, что со мной рядом Сашка, так нежно меня сейчас гладящий. Он объясняет мне, что меня нужно много гладить, чтобы я не так боялась, и я киваю ему, потому что я послушная. Сегодня у нас самая середина лета сорок второго года, и сегодня я стала очень счастливой. Наверное, самой счастливой на свете, потому что ни в жизни, ни во сне никогда такого не испытывала. Я действительно очень счастлива — именно с такой мыслью и засыпаю в его руках.

У нас всё, конечно, получается в конце концов, и я вновь испытываю ярко-звёздное счастье. Мне кажется, нет никого счастливее меня на всём белом свете, ведь у меня есть Сашка! Пусть вокруг война, но мы счастливы сейчас, мы вместе и, кажется, навсегда. Но война…

Мы летаем, летаем днём и ночью, потому что Красная Армия идёт вперёд. Медленно-медленно, но идёт. И вот однажды после вылета нас с Сашкой зовут в штаб. Предчувствие у меня не самое хорошее при этом, я даже задумываюсь о том, не решили ли нас… как маму? Но, думаю, нет, тут что-то другое. Встречает нас комиссар, глаза у него грустные, отчего сердце моё ёкает.

— Влада, присядь, — мягко произносит он, и я понимаю. Трудно было бы не понять, на самом деле.

— Тётя Зина? — тихо спрашиваю я.

Он протягивает мне серый конверт и треугольник. Я сначала открываю треугольник… Я знаю эти письма, сама такое же писала для тёти Зины и для Сашки тоже. Это так называемое «последнее письмо», возможность попрощаться с родными. Вот я открываю его, вчитываясь, и не замечаю текущих по лицу слёз. Не будь Сашки, я теперь осталась бы опять одна, но обнявший меня муж…

Пронизанные тёплой лаской слова той, что подарила мне немножко тепла. Она так и не стала мамой, но была очень близкой, поэтому её гибель заставляет меня плакать. Вокруг война, и все мы смертны, я знаю это, но так тяжело на душе, когда смерть забирает именно близкого. Да и друга тоже, сколько мы уже их похоронили…

Мы сидим с Сашкой в нашей комнате. Он обнимает меня, а я рассказываю ему о тёте Зине — и той, что согревала меня здесь, и той, что жила во сне. Во сне, кстати, девочка Лада, да и я с ней, прошли довольно объёмный курс полевой медицины, спасибо тёте Ире за это, теперь я многое знаю. Но сны продолжаются в каком-то другом месте под названием «Тридевятое», будто в сказке какой, а я просто живу и воюю. Так страшно мне сейчас за Сашку…

Когда-то давно, во сне, институтка Лада составляла список, за кого молиться, а у меня теперь совсем другой — за кого мстить. И никто из них ещё не отомщён, никто! Пока по земле ходит хоть один Фриц или Ганс, они не отмщены! Поэтому я буду убивать этих проклятых гадов, пока дышу, пока бьётся моё сердце, пока держу ручку управления.

Но всё проходит, и мы снова летим убивать «фрицев», просто уничтожать их. Срываемся в атаки, не давая бомбардировщикам подобраться к бойцам, ловим истребители, прикрываем своих. Иногда Сашка ругает меня за безрассудство, но чаще молча обнимает. Вылет за вылетом добавляет нам маленьких побед, и растёт череда звёздочек на капоте моего ястребка.

Кажется, совсем недавно юная Влада проводила в первый раз рукой по обшивке самолёта, и вот я уже яростно вгрызаюсь в несметные полчища воздушного флота нелюдей. Состарила меня война… Я перестала бояться чего бы то ни было, только вот за Сашку беспокоюсь до паники, но держу себя в руках, да и он… Мой взгляд приобрёл стальную твёрдость, а глаза научились выискивать чёрточки самолётов врага. Состарила нас обоих война, ничего не поделаешь тут, хоть и улыбаюсь я по-прежнему, но чувствую себя более мудрой и опытной. И сны, в которых мне уже всё ясно, не беспокоят меня.

Восьмилетней девочке, смотрящей на мир сквозь призму Майданека и Смольного института, конечно, было трудно понять, но я-то вижу. Из девочек готовили рабынь. Бессловесных, всего боящихся рабынь. И делали это опять же немцы, неведомо как пробравшиеся в то самое царство. Если бы я сейчас на её месте там была, я бы им партизанскую войну устроила. Твари какие — над детьми издеваться. И вот за ту самую Ладу я бью их здесь. Может быть, если побольше набью, там их не будет?

— Право десять — «худой», — оживает радио, передавая мне информацию бесконечно любимым голосом.

— Поняла, работаю, — спокойно отвечаю я, входя в боевой разворот.

А он меня уже видит, да и его сопровождение тоже. Сашка запрашивает аэродром о помощи и срывается вслед за мной. Горячка боя захватывает нас обоих, но действуем мы, как единый организм, отчего «фрицам» солоно становится. И вот когда на оставшуюся девятку падают из неба мои товарищи, я, наконец, срезаю гада, к тому же, похоже, насмерть. Очень уж характерно падает самолёт — совершенно неуправляемо. И вот после этого фрицы будто с ума сходят, желая убить именно меня, но кишка у них тонка.

Из этого боя мы выходим потрёпанными, но живы все, что радует. Правда, больше половине самолётов требуется капитальный ремонт, но и кучку мы проредили знатно. Интересно, отчего они так озверели?

Едва посадив машину, я выползаю на крыло, чтобы съехать вниз, попадая в объятия мужа. Некоторое время мы увлечённо целуемся, не замечая никого вокруг. Просто не видя и не слыша, что понимает, кажется, даже немного ошарашенный командир. Судя по его лицу, мы кого-то важного убили. Вот и хорошо, мне это очень нравится.

— Если вы закончили, — начинает он, и нам приходится оторваться друг от друга. — То не хотите узнать, кого вы приземлили?

— Не-а, — кручу я головой. — Он же не последний гад, вот когда последний останется…

Но выслушать всё-таки приходится. Важную птицу мы ухлопали, даже очень важную, поэтому ближайшие дни будут сильно динамичными. Но вот когда мы уже расходиться хотим, к командиру подбегает бледнющий радист, протягивая листок телеграммы. Комполка читает и меняется в лице.

— Боевая тревога! — выкрикивает он. — Фрицы несут химию!

Хочется выругаться очень нехорошими словами, потому как гады решили залить наши города тем, что убьёт население. Видимо, что-то очень важное на убитом фрице держалось, раз у них такая истерика. Но самолёты у нас частично к вылету не готовы, что делать? Комполка приказывает выкатить машины из резерва — они только вчера прибыли и предназначались для пополнения, но оно пока, по-видимому, перетопчется.

Я получаю новую, только с завода, машину, Сашка мой тоже, но рассусоливать некогда — пока их заливают под крышку, пока заряжают, я быстро бегу в нужник и обратно. Откуда-то появляется страх, который я быстро давлю, но он всё не хочет давиться, непонятно почему.

Наскоро обнявшись и поцеловавшись с Сашкой, залезаю в свою новую машину, узнавая, что враг только взлетел. Это значит — нас разведка проинформировала заранее. Теперь важно не пустить этих выродков к людям. Полк взлетает один за другим, направляясь в сторону совершенно обезумевших фрицев.

Встречаем мы их километров через полсотни, над вражьей территорией, моментально вступая в бой. Наши с Сашкой цели — бомбардировщики, ребята из второй занимаются истребителями, а наша, первая, несущими смерть. Огонь плотный донельзя, заметно, что фрицы поставили на карту всё, да и знаем мы, что сейчас за штурвалами эсэсовцы, довели нам это. Жалеть некого, да и не будем мы жалеть.

Я лишь на мгновение теряю мужа из вида, но затем вижу его объятую пламенем машину. Сердце останавливается, в груди всё сжимается. Нет! Нет! Только не он!

— Сашка! Прыгай! — кричу я, не надеясь, что он услышит. — Прыгай!

— Поздно, — слышу я в ответ. — Поздно, родная, — звучит в грозовом небе. — Будь счастлива, Ладушка!

И в тот же миг он берёт на таран оставшийся бомбардировщик. Гремит сильный взрыв, и тут я теряю всякое соображение. Я рвусь к врагу, желая уничтожить и погибнуть, я хочу к Сашке! Ну пустите меня к нему! Я рычу яростно, не слыша никаких команд и приказов, ведь жить мне совсем незачем. Яростное рычание распарывает, кажется, само небо, являя звёзды, и…