Кицхен отправляется служить

Глава 21

Глава 21 Где снова речь заходит о прошлом, и немного — о женском счастье

У него красные глаза с небольшими синяками и мешками под ними, что делало его полюбому человеком Японского происхождения.

Сто один способ вычислить японца.

— … и вот она мне говорит, — Персиваль сидел, оттопырив локоть, отчего поза его казалась бы глупой, если бы не выглядела столь естественной. — Я вас не знаю! А я ей так. Я, мол, прекрасная тэра, тоже вас не знаю! Но это ли не повод познакомиться ближе!

Говорил он громко.

И сразу обо всём.

Честно говоря, сперва это раздражало, а потом Даглас как-то и привык, что ли. Вот как привыкают к звону мошкары или птичьему щебету. Тем паче, что, как и птицам, Персивалю совершенно не нужен был ответ. Хватало время от времени говорить:

— Да ты что…

И Персиваль с радостью рассказывал, что он и как он, и с кем, и сколько раз. Нет, без имён, само собой, но всё одно этакой бурной жизни оставалось лишь позавидовать. Не то, чтобы сам Даглас жил монахом, но вот всё же его романы были мимолётны, скучны и после себя оставляли какое-то острое чувство вины и вместе с тем — разочарования.

— Ух, и хорошо, — Персиваль привстал на стременах и потянулся так, что мундир опасно затрещал. — А есть в этом что-то, дружище Даглас! Согласись!

Даглас согласился.

— Провинция-с… свежий воздух, просторы… наивные девы…

При этом он зажмурился.

Наивных дев в провинции отыскалось, следовало заметить, изрядное количество. И оттого поездка несколько затянулась. Сейчас Даглас понимал, что был весьма оптимистичен в составлении плана, не учёл ни провинциального гостеприимства, ни жадного любопытства до того, как оно там, при дворах.

Ни готовности Персиваля это любопытство удовлетворять.

Причём, будучи почти трезвым поутру, он становился чрезвычайно мил и любезен, расточал комплименты дамам, причём всем, без разбору, вне зависимости от возраста и очарования. Крутил усы, подмигивал и каким-то непостижимым образом очаровывал всех.

И с некоторым, почти искренним смущением, принимал приглашение остаться к завтраку в одном доме.

Во втором — разделить обед.

А ужин так и вовсе святое, особенно, если сопряжён тот был с игрой в карты. Кто в здравом уме, помилуйте, пропустит игру в карты и жаркое из барашка?

— Брось, дружище, — сказал Персиваль шёпотом в первый раз, когда Даглас собрался было отказаться от обеда. — Люди просят. Нехорошо выйдет. Обидятся. А мы хоть пожрём по-человечески… прелестная тэра, не обращайте внимания на этого зануду. Командиру полагается быть строгим и загадочным, дабы тем самым внушать уважение и гневным взглядом пресекать всякую глупость, ежели таковая вдруг зародится в головах подчинённых…

И главное, четвёрка, взятая в сопровождение, тоже ничего не имела против.

Вот и что оставалось Дагласу? В итоге же поездка, которая должна была занять день, растянулась на три. А главное, до поместья Каэр они так и не добрались, зато, кажется, Персиваль нашёл общий язык с тэрой Блум, отчего и не ночевал в выделенных ему покоях.

И настроение его это вот, чудесное, прям с утра было подозрительно. И да, Даглас завидовал. Вот раньше как-то не особо, точнее положению Персиваля завидовал.

Титулу.

Семье и её состоянию. Но это были вещи простые и понятные, а вот сейчас тихо и люто завидовал этой вот способности выразительно глядеть исподлобья, говорить низким мурлычущим голосом и ручку целовать так, что вроде бы и прилично со стороны, но при том на щеках почтенной вдовы проступает какой-то совсем уж девичий румянец. И ведь не нужны поганцу ни стихи, ни шоколад, ни прочие обязательные атрибуты ухаживаний.

— Вот хороший ты парень, Даглас, — Персиваль потряс флягу, в которой оставалось ещё вино. — Только занудный донельзя.

— Почему?

— А я откуда знаю? Это ты мне расскажи, почему… погляди! Красота же! Травка зеленеет, солнышко блестит…

— Ласточка с весною над башкой летит… — вырвалось у Дагласа.

— Поэт, стало быть. Стишки пишешь?

— Где?

— В этой своей тетрадочке.

Сопровождение вежливо отстало, то ли дабы не подслушивать разговоры начальства, то ли чтобы этому начальству на глаза не попадаться лишний раз. Особенно с флягами, в которых, как Даглас подозревал, тоже не вода булькала.

Следовало признать, что подчинённые проводили время куда как веселее.

— Вроде того, — сердце пропустило удар, но Даглас заставил себя ответить. — Мысли. Разные. Иногда вот в голове… то одно крутится, то другое.

— А, у меня тоже бывает по трезвому делу. Прям порой так крутятся, что слышать начинаю.

— Что?

— Бубнёж отцовский. Перси, не пей. Перси, займись делом. Перси, ты наследник, ты должен, — проблеял Персиваль, явно подражая отцу. — Но если принять чуть, то и проходит.

Рецепт был… так себе.

Мягко говоря.

— А почитаешь?

— Что? — Даглас судорожно прижал тетрадь к груди.

— Ну… стихи там.

— Кривые они.

— А хоть какие… слушай, а я знаю, куда мы едем!

— Я тоже знаю, — злиться на Персиваля не получалось категорически. И это тоже было странно донельзя. Однако перемену темы стоило поддержать. — Нам осталось посетить два поместья. Герцога Туара…

— Свинолюба…

— Что?

— Прозвище у него такое. Мне отец рассказывал, ну, раньше, когда ещё нудеть не начал. Он ведь тоже служил в гвардии. До полковника дошёл! — Персиваль поднял палец. — Тогда аккурат война случилась, с танерийцами.

— Знаю. Мой дядя был ранен.

— Мой вовсе там остался, — Персиваль поднял флягу и склонил голову. — Памяти героям.

И выпил.

Впервые, пожалуй, без этой своей бравады, серьёзно. А потому, когда протянул флягу Дагласу, тот не стал отказываться.

Дядя вернулся живым.

Тихим. Задумчивым. Только по ночам орал от ужаса. И крики его сотрясали дом, до икоты пугая Дагласа. Сперва. А потом он привык.

И даже решился спросить, что же это снится такое.

— Ничего не снится. Просто раны, — ответил дядя, криво усмехнувшись. — Заживают плохо. Болят.

У него стали белые глаза, почти прозрачные, и взгляд такой, рассеянный, как будто он смотрел мимо, куда-то вдаль, и видел там что-то, недоступное прочим людям. Но хуже, что война прошлась и по провинции, пусть и самым краем, но обескровив и разорив. И вогнав в новые долги, потому что жить на что-то нужно было.

Дед тогда окончательно слёг.

Дядя… дядя следом. В какой-то день просто не вышел к завтраку. И оказалось, что нужен целитель. И в доме стало тихо, и Даглас, уже подросший, помнил свою растерянность, шёпот матушки, запах её ароматических солей, бледного отца, который заламывал руки. И помнил, как вывел коня, дядиного боевого жеребца, к которому другие боялись подходить. А Даглас вот… конь не был злым. Ему просто нужно было объяснить. И тогда он позволил себя оседлать. И нёсся к городу быстро, быстрее ветра, хотя и сам был уже не молод.

А назад Даглас ехал уже в экипаже целителя, надеясь, что не опоздает.

Дядя прожил ещё семь лет. И каждый год жизни обходился в тысячу золотых, которые пришлось занимать. Но и пускай.

Об этом долге Даглас не жалел.

И его уже почти выплатил.

— Туар вроде как мог и при дворе остаться. Как-никак родич королю… — Персиваль, к счастью, в душу не полез, да и в целом-то ничего, кажется, не заметил.

И к лучшему.

Не стоит обманывать себя заявлениями о дружбе. Нет у Дагласа друзей. И никогда-то не было.

— … но сам на фронт вызвался. Я бы вот тоже пошёл, — Персиваль чуть покачивался в седле. — А там и угораздило. Попали в засаду, в общем, говорят, что не сами собой, а сдали их. Тогда Пятый пехотный почти весь полёг, и кавалерийский тоже. Ну и про Туара думали, что всё… танерийцы магов в живых не оставляют. Да и наши тоже.

Даглас кивнул. Знал.

Да и кто не знал-то?

— Вот… а прошло месяца два и нашли его. Сам к людям вышел. Сперва чуть не прибили, приняли за оборванца. Туар всё это время по лесам скитался. То ли не помнил, кто и откуда, то ли просто вот… бывает, что от контузии мозги наизнанку выворачивает.

Бывает.

Целитель рассказывал. Как-то так получалось, что он, пожилой и спокойный тэр Урхо, разговаривал в основном с Дагласом. И о дяде, и о дедушке.

И о деньгах.

Отец вот страдал. Матушка плакала и тоже страдала. Дед угасал, окончательно утратив интерес к жизни. А кому-то было надо всем этим заниматься. У Дагласа худо-бедно получалось.

— Когда разобрались, что и вправду герцог, а не шпион, доставили во дворец, само собой… в общем, там и выяснилось, что у него с головой беда. Не, не буйный, но вбил себе в голову, что свиньи должны служить в армии.

— Это как?

— Ну, вроде создаст химер, чтоб как свиньи, но здоровые и злые. И чтоб на них огнемёты ставить. И что свиньи умные, хитрые, живучие… что свирепей зверя нет.

— Не скажу, что он не прав.

— Чего? — Персиваль привстал на стременах.

— Ты когда-нибудь с диким кабаном сталкивался?

— Не-а, — Персиваль покачал головой. — Мы на благородную дичь охотимся!

— Олени, что ли?

— А то…

— Олень — это другое. А свинья… матёрый секач и мага положить способен.

— Да ну!

— Ну да, — отозвался Даглас. — Он весит побольше твоего оленя, а нрав такой, что от охотника бегать не станет. Развернётся и на тебя пойдёт. Бивни у секачей острые, они ими землю копают, вот и точат, что твои клинки. Лошади брюхо на раз вспорет. Добавь толстую шкуру, которую не всякая пуля пробьёт. И слой жира под ней. В нём та, что пробьёт, в этом жиру увязнет намертво. Кость черепа толщиной с палец, куда там броне. И живучесть при том удивительная.

— Как-то это звучит… — Персиваль поёжился.

— А то. Ещё они умные. Кабан — не волк, его флажками не обложишь. Сметёт и не заметит. С него станется по дуге охотника обойти и сзади ударить. Так что прав твой герцог.

— Да не мой он… и вообще, я только со слов отца знаю. Он тогда ещё при дворе служил. Ну и говорил, что этот вот герцог, что перемкнуло его крепко на свиньях. Что ни о чём другом говорить не мог. Над ним и начали потешаться. Потом и откровенно. А он бесился и на дуэль, значится, весельчаков, вызывал. А вот как боец он отличный оказался. Только остановиться не умел. Прям как кабан твой… в общем, после пятого трупа король лично запретил ему участвовать в дуэлях. Вроде как война идёт, а маги не врага бьют, а друг друга.

Об этом постановлении, в своё время наделавшем немало шуму, Персиваль читал. И в данном случае, честно говоря, был совершенно с государем согласен. Вопросы чести можно отложить и на послевоенное время. Или вообще решать как-то иначе, что ли.

— Но кличка прижилась. И так-то… народ у нас порой… перебарщивает, — Персиваль покрутил рукой. — Посмеивались. Шуточки шутили… вот… ну он тогда и уехал.

— Сюда.

— Ага. Тут аккурат с Каэрами несчастье приключилось, вот король и отослал, чтоб, значит, за комиссией следил и вообще. Думал, что на свежем воздухе мозги у родственничка нормально заработают. Или просто спровадил от греха подальше. А тот возьми и останься.

Разумно.

Даглас и сам бы остался.

А что, места красивые. И воздух действительно свежий, хороший.

— Усадебку прикупил, обустроил. И в столицу ни ногой. Вот двадцать лет тут и живёт, если не больше. Ты это, только, если чего, про свиней не заговаривай, ладно?

— Не буду, — с лёгкостью пообещал Даглас. В конце концов, он очень надеялся, что разговор не займёт много времени.

А там герцога со всеми его странностями можно будет выкинуть из головы.

— С Каэрами, к слову, тоже всё интересно вышло, — Персиваль явно не собирался замолкать.

— В каком смысле?

— А в прямом. Вот скажи, как они в один день, считай, все и дома оказались? — Персиваль флягу потряс и убрал, не приложившись. — Чтоб… жарко.

— Воду будешь? — Даглас протянул свою, не сомневаясь почти, что Персиваль откажется.

— О! Спасибо, дружище… отец сказывал, что история на диво тёмная. Каэры ж всегда служили Короне. Тем и держались. Она защищала их. А они, стало быть, границы державы. Боевые некроманты — это ж тебе не кот чихнул! И тут война война, пусть который год кряду, пусть уже и вялая, и все говорят, что того и гляди мир заключат.

Но пока ещё мира нет, а война, хоть и вялая, но идёт. Боевые же некроманты, вместо того, чтобы отправиться на фронт, где им самое место, собираются всей семьёй в усадьбе?

Действительно, странно.

Очень.

Праздновали что? Но что?

— А он не говорил, — осторожно поинтересовался Даглас. — Почему так вышло?

— Так-то мы не особо ладим… женить меня он собрался!

— А ты был против?

— И был. И есть. И буду!

— Почему?

— Ну посмотри на меня! — Персиваль хлопнул себя по груди. — Где я, и где женитьба? Вот зачем делать несчастной одну женщину, когда можно сделать счастливыми многих⁈

Вопрос был своеобразным, но задуматься заставил.

— А в последний раз, когда виделись, старик вовсе пригрозил наследства лишить. Но пока лишил только содержания.

Надо же.

Странно, что и у других людей бывают проблемы с родственниками.

— И как ты теперь?

Жизнь Персиваль вёл совсем не ту, которую можно позволить себе за гвардейское жалование.

— Мир не без добрых женщин, дружище…

И сказано это было легко.

И…

Нет, назвать Персиваля альфонсом нельзя, но… а как его назвать-то тогда? И как назвать самого Дагласа, который, ещё не будучи знаком с девушкой, уже твёрдо намерен на ней жениться? Точнее на её приданом? Мерзко. И вода вкус этой мерзости не смывает.

— Так вот… уж не помню, с чего вдруг он про Каэров вспомнил… то ли знаком был с кем, то ли даже дружил. Хотя вряд ли. Характер у него на диво поганый. Но и ладно. Главное, что сказал так… — Персиваль наморщил лоб и палец упёр, действием помогая работе мысли. — Приказ был. На отпуск. Всем. Они ж к разным частям приписаны были, поэтому никто особо не удивился. Всё ж, вроде как, к миру шло. А люди притомились.

И когда пришло разрешение, то сомневаться не стали. Мигом отбыли домой.

Как те четверо, которые отбыли в крепость.

И… знал ли герцог?

Что он вообще знал, кроме того, о чём рассказал Дагласу?

— Ну а там и жёны, значит, обрадовались, и родня близкая. Как же, этакое диво. Отпуск короткий, все и поспешили… на свою голову.

Персиваль палец убрал и повернулся. И произнёс совсем иным, серьёзным тоном.

— Так что аккуратнее, дружище…

— В смысле?

— Ну… тогда прибыли. Сейчас отбыли. Как бы не случилось чего-нибудь этакого…

И хохотнул, перевесился, хлопнув по плечу.

— Да ладно тебе! Я ж так… шучу! Ты бы видел свою рожу, Дагги! Тоска и обречённость! А знаешь, почему?

— Нет!

— Потому что бабу тебе найти надо! Такую, хорошую… чтоб впендюрить и радоваться! И тогда-то и жизнь наладится. Помню, познакомился я как-то с одной…

Чтоб его…

Балабол.

Правда, дурное предчувствие не отпускало.

Кто отдал тот приказ? И почему, когда началось разбирательство, на это не обратили внимания? А если обратили, то… списали на общую суматоху? На ошибку?

И не повторится ли история вновь?