Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 4 Подготовка

Новость, конечно же, была воспринята с энтузиазмом. Полковник Хорев, выдержав паузу, продолжил.

— Ваши представления мной уже подписаны и три дня назад ушли в Москву. Присвоение — вопрос двух-трех недель. Однако, хочу заметить, что теперь не будет торжественных парадов, построений на строевом плацу приуроченных к каким-либо значимым датам. Нет. Отныне все награждения, вручения званий и прочие моменты будут проходить без лишнего шума, в закрытой обстановке. Думаю, не стоит объяснять, почему так?

Это понимали все. Группа «Зет» уже не единожды нашумела, особенно в крайнем задании. А что касается меня — так лучше промолчать. В свои годы я уже получил все то, чего нет у многих полковников. Лишний раз светить имеющимися наградами направо и налево не просто не имело смысло, а даже было чревато последствиями. Несмотря на то, что все расследования по делу Калугина шли в закрытом порядке, все равно были утечки и многие в Комитете знали, чье вмешательство стало решающим. И это нравилось не всем. Поэтому решение Хорева вполне логично — незачем все выставлять на показ, лишний пафос ни к чему.

— Хорошо. Погоны вам вручат по мере поступления приказов, в рабочей обстановке. Повторюсь, лишнее внимание, с учётом намечающихся перспектив, вам теперь ни к чему.

Меня такое положение вещей устраивало даже больше. И так уже достаточно внимания к себе привлек. Лучше, если я и остальная группа будем работать тихо. Шум утихнет, про нас забудут. Служба будет идти дальше.

— Громов, начнем новую традицию с тебя. В общем, как генерал-полковник Волков тебе и обещал… — продолжил полковник Хорев, посмотрев на меня, затем на Кэпа.

Игнатьев кивнул, и выудив из дипломата небольшую коробочку, внутри которой лежали одни-единственные погоны с тремя маленькими звездочками старшего лейтенанта. Извлек их оттуда.

— Максим, — майор взял погоны и протянул их мне. Церемонии не было. Не было строя, торжественных речей и аплодисментов. Было лишь несколько пар глаз товарищей, видевших меня в деле, знающих и понимающих, что это вовсе не награда, а увеличение груза ответственности. — Поздравляю. Носи с честью.

— Служу Советскому Союзу! — четко ответил я, принимая погоны. Их металлические звездочки были холодными на ощупь.

По лицам ребят пробежала волна удовлетворения. Не было ни зависти, ни разочарования, ни возмущений — только понимание, радость за все подразделение сразу.

— Поздравляю, старлей, — первым произнес Шут, сжимая мою руку в своей цепкой, жилистой лапе. Его ухмылка стала чуть шире. — Ну, теперь-то уж точно нужно заварить кашу похлеще, под стать новым погонам!

— Спасибо, Паша, — кивнул я. — Но давай как-нибудь без каши обойдемся⁈

— Договорились! — улыбнулся он. — Ну, это дело нужно отметить? Док, организуем?

— Не вопрос! — отозвался тот, бросив взгляд на отца. Тот едва заметно кивнул.

После этого мы немного посидели, покушали. Полковник Хорев почти сразу убыл, а Кэп остался.

От него-то мы узнали, что бежавший генерал-майор Калугин, временно спрятался в Италии. Конечно же, чекист понимал, что для него в Союзе все кончено. И он так же понимал, что его просто так в покое не оставят — слишком многое он знал, а это само по себе нехорошо. Секреты государства должны оставаться в государстве, причем под охраной надежных людей, а не всякой шушары.

— И что ГРУ намерено с ним делать? — осторожно спросил я у майора.

— Пока ничего. Пусть выдохнет. Калугин сейчас трясется за свою шкуру, а потому даже носа высовывать не будет. Пройдет совсем немного времени и его вопрос будет решен в тот самый момент, когда он меньше всего будет этого ждать. Про таких не забывают. История знает массу примеров.

Ну да, а были и примеры, что забывали. Намеренно.

На этом наш разговор завершился.

Мы так и находились на даче, ожидая дальнейших действий. Ожидание выматывало, поэтому чтобы скрасить время, мы занялись поддержкой физической формы. Бегали, в основном. Или плавали. Жара в этом регионе, конечно, стояла просто невыносимая, но мы давно привыкли ко всем, даже самым экстремальным тяготам военной службы.

Следующим этапом, уже ближе к середине июня 1987 года, стала военно-врачебная комиссия в московском окружном военном госпитале. После жаркого, пыльного Ташкента стерильные, пропахшие хлоркой и лекарствами коридоры показались обителью из другого мира. Все чистое, новенькое, покрашенное. Все здесь отличалось от госпиталей Афгана и южной части Союза. Контингент здесь был соответствующий — в основном, тыловики, «пиджаки» и штабные работники с бледными лицами и хорошо обозначившимися животами. В общем, кабинетные войска, как их в шутку называют те, кто прошел через боевые действия.

Наша же команда совсем из другого теста. Поджарые, крепкие, загорелые, с пронзительными, постоянно анализирующими взглядами — на фоне остальных мы естественно выделялись, а потому на нас и косились с любопытством и легкой опаской.

Прохождение врачей ВВК напоминало странный, местами комичный квест. Терапевт, уже немолодой майор с уставшими глазами, тыкал мне в грудь холодным стетоскопом, заставлял дышать, задерживать дыхание. Причем возился он со мной долго, основательно и со всех сторон.

— О! Сердце, как часы работает, — бормотал он удивленно. — И давление на уровне, сто двадцать на восемьдесят. Для твоего роста и комплекции нормально, но могло бы быть и повыше. Странно. Спишь сколько?

— Как получится, товарищ майор, — честно ответил я. — Бывает нормально, а бывает и не нормально!

— Понятно, — вздохнул он, делая пометку в карте. — Если жалоб нет, то годен без ограничений.

Хирург, коренастый подполковник с руками боксера, с интересом разглядывал мои многочисленные шрамы — сувениры из Афгана.

— Аппендицит?

— Спасибо, но не нужно! — слегка улыбнувшись, пошутил я. Затем добавил. — Нас и так не плохо кормят!

— Юморист? Так, смотрю у тебя в торс ни одного ранения? Везучий ты, Громов. Ага, осколочное, зажило… — он осматривал меня так, словно читал карту. — Жалобы есть? Может, беспокоит что-то?

— Жалобы отсутствуют, товарищ подполковник.

— Вижу, — хмыкнул он. — Годен. Следующий!

После меня зашел Самарин, который чуть горшок с фикусом не перевернул, когда увидел врача. Он почему-то решил, что это стоматолог.

Окулист, хрупкая женщина в очках с толстыми линзами, заставила меня читать нижнюю строчку на таблице.

— ШБ… МНК… — зевая, бубнил я. Видел я все просто замечательно. Может и не орлиный глаз, но суслика на бегу подстрелить смогу.

— Все, все, хватит, — остановила она. — Со зрением все в порядке. Годен.

Самым запоминающимся стали визиты к неврологу и конечно же психиатру.

У первого кабинет был тихий, у него пахло валерианой и старой бумагой. Невролог, женщина лет пятидесяти с умными, проницательными глазами, заставила проделать меня кучу упражнений, которые я проделывал уже не один десяток раз — пройтись по прямой с закрытыми глазами, дотронуться указательным пальцем до кончика носа, постоять в позе Ромберга. Я выполнял всё автоматически, тело само помнило нужные движения. Потом она попросила сесть и взяла моё запястье.

— Расслабьте руку полностью, — сказала она спокойно.

Я попытался, но мышцы предплечья все равно оставались твердыми, будто стальной трос.

— Полностью расслабьте, — настаивала она, нажимая сильнее.

— Я расслаблен, — честно ответил я. — Стараюсь, но они не хотят!

Она посмотрела на меня внимательно, затем перешла к осмотру плеч, спины, бедер. Её пальцы нажимали на точки, где мышцы были особенно напряжены.

— Гипертонус. Выраженный, диффузный. По всему мышечному корсету, — заключила она, откладывая неврологический молоточек. Её лицо стало серьезным. — Это не норма, старший лейтенант. Это классическая картина хронического, запредельного нервного напряжения. Ваш организм постоянно находится на взводе, как сжатая пружина. Так долго продолжаться не может. Рано или поздно, либо пружина лопнет — будет невроз, срыв, либо сорвёт механизм — заработаете язву желудка, проблемы с сердцем. Вам категорически необходим курс физиотерапии. Массаж, отдых. Плавание в бассейне порекомендовала бы, но чувствую, что вы у нас ненадолго. Важно научиться снимать это напряжение, контролировать его. Со временем, если все делать правильно, оно восстановится. Я внесу рекомендацию в вашу карточку.

— Понял, товарищ капитан медицинской службы, — кивнул я, прекрасно понимая, что ни на какой массаж в ближайшие месяцы времени не найдется. Боевые операции ждать не будут, а мое тело при этом было инструментом. Пока оно слушалось и било врага, о его «настройке» можно было не беспокоиться. Конечно, относиться к своему здоровью халатно никак нельзя, особенно с нашим-то образом жизни… Но пока молодой, последствия будут маскироваться. А вот как за тридцать перевалит, так и полезут первые признаки, что организм не в порядке.

Знал я и то, что в моем личном деле уже есть подобные записи. Игнатьев как-то проронил: «У всех, кто всерьез воевал, там одно и то же. У меня то же самое».

В конце концов, комиссия вынесла вердикт: «Годен без ограничений». Заключение невролога ушло в папку рекомендацией, которую все, включая меня, благополучно проигнорировали.

Когда же дошло дело до психиатра, относительно молодой женщины, я даже повеселился. Вспомнил, как было на призывном пункте. На вид ей было лет тридцать, но выражение лица у нее было какое-то замученное. Окинув меня задумчивым взглядом, она спросила:

— Вы знаете кто я?

— Конечно. Вы психолог.

— А что это значит? Своими словами можете объяснить?

— Могу… — кивнул я, затем подумав, усмехнулся и добавил. — Вы специалист по связям с реальностью!

Она едва не подавилась. Такого ответа она точно еще не слышала.

— Ну, хорошо… Голоса слышите в голове?

— Нет.

— Угу… А скажите, вот вы боевой офицер, прошли через Афганистан. На вас все это не давит?

— Нет, не давит, — ответил я, затем уже сам задал вопрос. — Я просто не задерживаю в себе все это, иначе бы давно крыша поехала. Я понимаю, вы пытаетесь понять, нормальный ли и все ли у меня в порядке с головой? Стоит ли мне продолжать службу и все такое, да?

Женщина посмотрела на меня внимательным взглядом.

— А скажите, что такое труба? — спросил я, едва сдерживая смех. Слышал я такой юмор, только еще в прошлой жизни.

— Вы мне вопросов задали больше, чем я вам. Я тут врач, вообще-то.

— Знаю, но все-таки ответьте на вопрос.

Та вздохнула. Задумалась. И не смогла ответить.

— Ну, это металлическая… — она даже жестикулировать начала. — Трубка. Труба.

— Труба, это дырка в воздухе обернутая металлом! — смеясь, ответил я на свой же вопрос.

Она застыла от изумления, затем молча сделала в моей медицинской книжке запись и бахнула туда печать.

— Годен. Вы свободны.

Кажется, она надолго запомнит такого пациента. А вообще, я всегда придерживался мнения, что у психологов есть свои психологи. Чтобы напряжение сбрасывать.

Сразу после комиссии нашу группу «Зет» в полном составе погрузили в военно-транспортный Ил-76 и отправили в Мары Туркменской ССР. Долетели без проблем, большую часть пути все спали.

Как же я удивился, что специальный центр, где мы должны были проходить переобучение, располагался как раз там, где я начинал свою срочную службу. Вернее, удивился не только я, но и Димка Самарин. Мы же оба начинали отсюда. Оказалось, что больше года назад часть расформировали, а всю территорию передали под нужны ГРУ! За прошедшее время тут многое изменилось, но было готово только два объекта из шести запланированных. Тем не менее, центр уже работал.

Теперь за высоким забором с колючкой и вышками скрывалось новое заведение. Это была не учебка — это была настоящая кузница, где перековывали уже готовых бойцов. Три недели усиленной, специализированной переподготовки.

Дни слились в череду изматывающих, до седьмого пота, тренировок. Утро начиналось с кросса в полной выкладке по раскаленным, как сковорода, пескам. Потом — стрельбы. Не просто по мишеням, а в специально построенном «городке» — лабиринте из бетонных коробок, имитирующих дувалы, узкие улочки и низкие глинобитные дома. Нас учили штурмовать здания, вести бой в замкнутом пространстве, где каждый угол, каждый проем, каждое окно — потенциальная смерть. Отрабатывали взаимодействие в паре, в четверке, в полной группе. Скорость, точность, взаимовыручка.

Это не походило на то, чему нас учили ранее. Создавалось впечатление, что здесь готовят к работе в городских условиях, причем с акцентом на скрытность.

Инструкторы — угрюмые, молчаливые мужики с лицами, на которых намертво впечаталась усталость от вида крови и пороховой гари — гоняли нас без поблажек. Само собой, они не знали кто мы такие. Для них — мы точно такие же курсанты, как и все остальные. Ни больше, ни меньше. И это хорошо.

Работа со взрывчаткой стала отдельным адом. Мы не только подрывали, но и часами учились обезвреживать самодельные устройства, которые эти мрачные гении составляли из палок, камней, деталей от часов и тротиловых шашек с извращенной фантазией. Шут был тут в своей стихии, его бесшабашное выражение лица здесь становилось сосредоточенным, как у хирургов за сложной операцией. Видно было, что даже ему интересно, несмотря на имеющийся опыт. Впрочем, Корнеев на боевых выходах давно уже ничего не взрывал.

Именно на стрельбище произошло еще одно важное событие. К нам подошел начальник полигона, подполковник, и вызвав меня, произнес:

— По отдельному распоряжению, — коротко бросил он. — Получаете новое вооружение!

За ним уже стоял стол, на котором лежали новые образцы стрелкового оружия.

Для Шута, нашего снайпера, в отдельном, обитом поролоном футляре лежала снайперская винтовка. Но это была не серийная СВД. Ствол был массивнее, но чуть короче. Деревянный приклад регулируемый, с щекой, на цевье — планка Пикатинни для крепления различных прицелов. Увеличенный магазин. Винтовка пахла свежей смазкой и дорогой сталью.

— Снайперская винтовка Драгунова, модернизированная, — пояснил подполковник. — Штатный оптический прицел заменен на более новый, пока еще не серийный. Кучность стрельбы стала повыше, отдача меньше. Осваивай, стрелок.

Шут взял винтовку с почти религиозным благоговением, приложился к прикладу, посмотрел в прицел.

— О-хо-хо… — выдохнул он с наслаждением. — Красавица… Ну, сейчас постреляем!

Для остальных — Смирнова, Самарина, Герца, Дока и для меня — в ящиках лежали новые автоматы. Не АК-74, к которым мы все давно привыкли, а совсем другие. Компактные, почти квадратные, с интегрированным глушителем и пламегасителем. Конечно же, я сразу узнал их. Даже в этом времени я уже видел один такой у Матвеевича, друга полковника Хорева.

Подполковник кратко описал, что за стволы лежали перед нами.

— Это новые, недавно прошедшие госиспытания автоматы «ВАЛ», под новый калибр 9×39 мм, с мощными дозвуковыми патронами, способными пробивать бронежилеты на коротких дистанциях. Это оружие для ближнего, внезапного и тихого боя. Эффективная дальность до двухсот метров, рабочая — до четырехсот. Согласен, в этом плане Калашников, эффективнее. Но, много говорить не буду… Все преимущества и возможные минусы вы сами выявите.

Мы с интересом разбирали новинки. Автомат был непривычно тяжелым в передней части из-за глушителя, но легким в прикладе. Приклад складывался набок, что делало оружие очень компактным. Смирнов, наш мастер на все руки, тут же принялся его изучать, попытался разобрать.

— Ничего себе зверь… — пробормотал он, щелкая затвором. — Тихий, но мощный. Для города — то, что надо.

Мы потратили несколько дней на то, чтобы привыкнуть к новому оружию. Стрельбы из ВАЛа были почти бесшумными, лишь сухой, механический щелчок затвора и хлопок, похожий на лопнувший воздушный шарик. Отдача была мягкой, но убойная сила патрона не вызывала сомнений. Шут отстреливал свою новую СВД, доводя до идеала пристрелку, и с каждым выстрелом его ухмылка становилась все довольнее. Корнееву оружие понравилось.

Но самое неожиданное открытие ждало нас впереди. Примерно через две недели после начала курса переподготовки, сюда прилетел майор Игнатьев.

— Ну что, мужики… — довольно произнес он, пожимая нам руки. — Как успехи?

— Все нормально, Кэп! — отозвался Шут. — Работаем!

— Это хорошо, я другого и не ожидал. А у меня для вас новости. Нашу группу расширяют до десяти человек.

Первым появился капитан, в летной форме. Невысокий, жилистый, с небрежной щетиной и спокойными, внимательными глазами пилота, видевшими небо и землю одновременно. Он представился коротко, пожал всем руки крепкой, мозолистой ладонью. Видно было, что свое дело знал мастерски.

— Ну, знакомьтесь. Капитан Дорин, Михаил. Командир вертолета Ми-24, прошел Афган, летал в Сирии. Один из лучших. Почти тысяча боевых вылетов. Между прочим, трижды уходил из-под обстрела теми самыми ПЗРК «Стингер». Он вместе со своим экипажем закрепляется за вашим подразделением. Правда, транспорт у вас теперь будет модернизированный Ми-8, а не «двадцать четвертый».

— Да ладно! Это что, у группы «Зет» теперь будет свой собственный вертолет? — искренне восхитился Паша. — Круто!

— Не свой собственный, а казенный. Доставить куда или забрать, прикрыть огнем, — сказал он с легкой улыбкой, оглядывая нашу компанию. — Это все ко мне. Только, чур, без дыр в фюзеляже, хорошо? Наш Ми-8МТВ-3 недавно с завода, краска еще не высохла.

Мы переглянулись. Смирнов хмыкнул:

— Постараемся. Только ты нас на землю не урони, хорошо?

Дорин лишь кивнул, и в его глазах мелькнула та самая, понятная нам всем искорка — смесь уверенности и готовности к любым сюрпризам. С ним было сразу ясно — свой, прожженый. Такого в воздухе мало что может удивить.

Следом был лейтенант Дамиров, переводчик. Крепкий, невысокий, с внимательным, даже интеллигентным взглядом. Спортсмен. На вид — ему явно за тридцать. Имел при себе рюкзак, где я разглядел книги. Он свободно говорил на дари, пушту, урду и еще паре наречий, о которых я только слышал. А помимо этого знал немецкий и английский языки. Ранее, до войны, был в Пакистане. Это весьма достойная замена для прапорщика Иванова, что когда-то был нашим товарищем.

— За контакты с местными отвечать буду, — коротко пояснил он, поправляя очки. — И за то, чтобы вас, товарищи, не обменяли на баранов по недоразумению. Или не продали за бесценок.

Шут, Корнеев, тут же решил его «протестировать».

— А как по-пакистански «давай, быстро, водку и женщин»? — с притворной серьезностью поинтересовался он, подмигнув Самарину.

Дамиров посмотрел на него сухим, профессорским взглядом.

— Примерно так… Веди нас, о великий и нетерпеливый воин, к своему командиру, иначе твоя печень станет ужином для шакалов, а твои немудрые желания останутся при тебе, — невозмутимо ответил он. — Хочешь, научу правильному этикету? Пригодится.

Шут, явно ожидая другого, сконфузился, а Герц не сдержался и фыркнул. Лед был сломан. Было видно, что за внешностью кабинетного работника скрывается стальной стержень.

Затем Игнатьев представил следующего участника. Им был старший сержант Ромов. Звали его Дмитрий. И он был талантливым кинологом. Свою работу знал на сто двадцать процентов. Правда, не совсем понятно, зачем в нашем подразделении специалист по работе со служебными собаками, но этот вопрос никого не смущал. Раз прислали, значит так было нужно.

Последним прибыл прапорщик Гуров, топограф. Звали его Валера. Молчаливый, с каменным лицом. Невозмутимый, как скала. С огромным тубусом под мышкой, и не тратя времени на пустые разговоры, разложил на столе в казарме карты южной части Афганистана и Пакистана. Его пальцы, обращались с хрупкой калькой и остро заточенными карандашами с ювелирной точностью и ловкостью.

— Я тут за рельеф и навигацию, — буркнул он, протягивая мне свою ладонь, похожую на кусок наждачной бумаги. — Заблудимся — можно винить меня. Не заблудимся — можете не благодарить.

— Ну, вот и познакомились! — подвел итог майор. — Командир группы — старший лейтенант Громов, думаю, представлять его не нужно. Основной костяк группы — по-прежнему ударная сила. Остальные, кроме Дорина, скорее штабной состав. Но не сомневайтесь, каждый из них, при необходимости стреляет, взрывает, бегает, и не задает лишних вопросов.

— Договорились, — кивнул я, чувствуя, как группа обрастает новыми, специфичными, но крайне необходимыми мышцами. Летчик, лингвист, топограф — теперь мы были не просто разведгруппой, мы становились самодостаточным разведывательно-диверсионным подразделением, которое впереди выполнит еще много добрых дел на благо Советского Союза.

Вечером, после отбоя, мы сидели на пороге казармы. Болтали, травили анекдоты. Новые ребята постепенно вливались в наш неформальный круг. Дорин, размягчившись, рассказывал Смирнову про особенности пилотирования Ми-24 в горных ущельях при сильном ветре. Дамиров, ко всеобщему удивлению, цитировал на память не только персидские стихи, но и Есенина, а иногда упоминал и Хемингуэя. Прапорщик Гуров, молча и сосредоточенно, чистил свой идеально отлаженный армейский компас.

Шут не выпускал из рук свою новую СВД, вытирая излишки масла. Прикипел к новой винтовке.

Было видно, что парни — профессионалы своего дела. Полковник Хорев лично отбирал.

Предстоящая операция «Питон» должна была сплотить нас окончательно, проверить на прочность…