Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 12 Последний допрос

Наш бронетранспортер, изрешеченный и дымящийся, с пробитыми задними колесами влетел в ущелье.

Ходовая уже была повреждена, отчего и управление заметно ухудшилось. Машина слегка не вписалась и зацепилась левым бортом о каменный выступ. Последовал удар, почти сразу же раздался и жуткий металлический лязг — звук был очень резким, неприятным.

Женька Смирнов, с мокрым от пота лицом, едва справлялся. Он вцепился в рулевое колесо мертвой хваткой и вертел его то вправо, то влево, изредка ругаясь. Каждый поворот в этом достаточно извилистом каменном коридоре был через силу — если не впишемся или сломаемся, то застрянем тут намертво, став идеальной мишенью.

Противник тоже не отставал. Ввиду того, что ответить им мы не могли, они мчали за нами, чуть ли не в упор расстреливая наш БТР. К счастью, стреляли в нас не из ДШК — калибр был поменьше. Но в трехстах метрах позади, вынырнув из-за поворота, показался еще один бронетранспортер — видимо один из тех, что ранее согнали на завод.

Он был свежее, быстрее. Из его башни, с короткими вспышками пламени, бил четырнадцатимиллиметровый пулемет. И я очень надеялся, что это не КПВТ. Впрочем, что наш, что вражеский БТР не был советским, мало ли что там за вооружение стояло. К счастью, то ли наводчик у них был никудышний, то ли темп движения слишком быстрый, но они безбожно мазали. Снаряды, воя, рикошетили от скал над нашими головами, срезая куски камня, которые градом сыпались на броню с оглушительным стуком. Несколько пуль ударили в корму, отчего транспорт как будто бы вздрагивалВ салоне пахло гарью, раскаленным металлом, топливом. Вывести из строя двигательную установку в общем-то не сложно.

Что и случилось почти сразу. Один из двигателей вдруг резко потерял тягу, скорость замедлилась.

— Зараза! — громко выругался Женька. — У нас левый двигатель сдох. И правый тоже долго не протянет!

— Тащи сколько сможешь! — истошно, с надеждой в голосе, крикнул я.

Ситуация откровенно хреновая — ответить нам было просто нечем. Даже если открыть люк и попробовать отстреливаться, пулеметчики противника просто превратят стрелка в фарш. Тут и думать нечего. Шут единоразово попытался швырнуть гранату через открытый люк, но та взорвалась где-то в стороне, не зацепив ни одного преследователя.

То сзади, то сбоков, цепляясь как клещи, от нас не отставали два оставшихся пикапа с пулеметами. Длинные языки трассирующих очередей прошивали сумрак ущелья, били по скалам вокруг, осыпая нас дождем осколков и песчаной пыли. Звон пуль о броню превратился в непрерывный, сумасшедший перезвон. Мы мчались по дну ущелья, петляя между валунами размером с дом, поднимая за собой непроглядную завесу пыли, которая, однако, не скрывала нас от преследователей — лишь делала их стрельбу менее точной, но более яростной.

— Женька, дави! Еще немного! — закричал Шут, но его голос потонул в адском грохоте.

Сердце колотилось где-то в горле. Каждая секунда могла стать той самой, которая станет последней. Еще немного такой сумасшедшей погони и все, кирдык… Это понимали все. Однако в сложившейся ситуации ничего сделать было нельзя. Совершенно ничего.

Именно в этот миг, когда казалось, что каменные стены вот-вот сомкнутся и раздавят нас, над ущельем с рокотом, перекрывающим все звуки боя, пронеслась черная, стремительная тень.

Это был вертоле. Он летел так низко, что казалось, вот-вот рухнет на скалы. Машина, хоть и с видимым трудом, держалась в воздухе, мастерски лавируя между скалами.

— Эй, это же Дорин! — вдруг воскликнул Смирнов. — Он над ущельем. Цел еще.

— Связь с ним есть?

— Я попробую! — Шут кое-как добрался до радиостанции. Принялся разбираться.

А вертушка тем временем, пролетев вперед, неуверенно развернулась над пологим низким плато. Вихляя туда-сюда, зависла в воздухе. Из-под крыльев брызнули огненные струи.

Две неуправляемых ракеты пронеслись точно над нами, угодив в отвесные скалы позади нас, не долетев до преследователей.

Женька еще успел резко ускорится, а совсем нанадолго.

Совсем рядом раздался оглушительный грохот, от которого содрогнулась земля и ощутимо тряхнуло сам БТР. Сверху посыпались мелкие камни, забарабанив по броне как град. Потом с грохотом, похожим на артиллерийский залп, откололись и рухнули вниз огромные глыбы. А потом, медленно, гигантская скала, подрубленная взрывом, сползла вниз завалив проход наглухо многометровой, непроходимой грудой камней и разнокалиберных валунов. Грохот длился долго, постепенно стихая, переходя в гулкий рокот, а затем и в давящую тишину.

Движок видимо тоже свое отъездил. Он ревел как-то странно, неестественно ритмично.

— Все, движок приказал долго жить! — Женька отпустил, наконец, рулевое колесо.

Мы перестали дышать, вжавшись в сиденья, прислушиваясь. Ни выстрелов, ни рева моторов. Только тишина, густая и полная. Погоня была отсечена. Ценой того, что мы запечатали этот каменный мешок для дальнейших перемещений для техники.

— Есть связь! — воскликнул Шут.

— Полсотни первый, прием, это Хорек! — хрипло, срывающимся голосом сказал я в микрофон, прокашлявшись от пыли. — Полсотни первый! Дорин?

В эфире несколько секунд шипели помехи, затем донесся ответ, прерывистый, но твердый:

— Семьдесят седьмой, слышу тебя, Хорек! Мы живы, как ни странно.

— Вы как?

— Машина повреждена, ноеще полетаем! Ищу хоть какую-нибудь площадку выше по ущелью.

— Спасибо, что вновь пришли на помощь! Снова спасли наши многострадальные задницы!

— Обращайтесь. Вас одних оставить совсем нельзя, только улетели, как у вас проблемы! — пошутил Михаил. — Хорек, мне срочно нужно уходить. До связи.

— Принял!

В салоне БТРа воцарилась тяжелая, звонкая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Дамирова. Он сидел, прислонившись к броне, скрипя зубами от боли. Одежда на нем была частично обгоревшей, обожженное плечо и рука кое-как перевязаны бинтом.

Лейла, бледная как полотно, с тремором в пальцах, искала в рассыпавшейся аптечке обезболивающее. Корнеев, рукавом вытирая пот и кровь со лба, просто сидел с гарнитурой в руках.

А у моих ног, на холодном металлическом полу, лежал источник всех наших бед и цель миссии — генерал Хасан.

От дикой тряски, он уже очнулся. Глаза, мутные от шока и кровопотери, с видимым усилием сфокусировались на мне. В них не было страха. Только усталость, ненависть и какая-то странная, отрешенная ясность.

— Ну что, русский офицер… — с сильным акцентом прохрипел он. Я как-то сразу понял, что он достаточно хорошо знает русский язык. Не самоучка. Его голос, хриплый и слабый, был полон горькой иронии. — Взял меня? Ну и что, доволен? Расскажешь теперь своему командованию, как брал в плен мятежного генерала? Тебя наградят, да?

Я игнорировал тупую колющую боль в боку и легкое жжение в рассеченном виске. Пуля или осколок? Да черт его знает. Какая разница?

Игнорировал его слова. Видно было, что ему нужна реакция, а как раз ее я давать не собирался. Слишком устал.

— Все, Хасан. Довольно! Долго тебя пытались достать, но ты сам все облегчил… Говори! Где пульт управления от той взрывчатки, что заложена на нефтедобывающем заводе? Где, как все отключить? Говори, и, возможно, мы вытащим тебя отсюда живым! Будешь не мертвецом, а военным преступником.

Он кое-как покачал головой. Затем коротко, с болезненным всхлипом, невесело усмехнулся.

— В курсе, да? Взрывчатка? — повторил он, и в его тоне сквозил настоящий, почти издевательский сарказм. — Это уже совершенно не важно. План был хорош, но Аллах решил иначе.

— Для тебя может такое количество взрывчатки в одном месте и не важно, но уж точно не для меня! — устало выдохнул я. — Не испытывай мое терпение! Я же все равно выбью из тебя правду!

Хасан несколько секунд молчал, затем рассмеялся какой-то измученной, зловещей улыбкой и почти сразу закашлялся.

— А нет никакого пульта! Взрывчатка была заложена там на тот случай, если мы проиграем. Она рванет ровно в двенадцать часов дня. Завтра. Ваши саперы еще могут успеть ее обезвредить, еслли поторопятся. Вся эта операция, просто красивая картина, для моих бывших покровителей из ЦРУ. И для советской разведки, кстати, тоже. Меня заставили разыграть этот спектакль против моей воли. Понимаешь?

Он замолчал, переводя дух с хрипом. Казалось, каждое слово отбирает у него последние силы.

— Че ты несешь? — вмешался в разговор Шут.

— Погоди, Паша! — я посмотрел на старшего прапорщика выразительным взглядом. — Пусть уже договорит! Рассказывай, пока я тебе еще одну пулю не подарил!

Хасан вновь закашлялся.

— Думаете меня страшит смерть? Я давно к ней готов! Каждый день, каждая неделя или месяц. Я знал. Ждал. Но сначала, послушай… Да, эти поганые американцы… Будь они прокляты! Они начали эту войну восемь лет назад, запудрили головы лидерам, торговцам и другим важным людям. А потом что? Они просто отвернулись. Перестали передавать деньги, потом оружие. Требовали результатов. Их военные советники сказали, что теперь мы должны решать свои проблемы сами. А проблемы-то… Их и не было, пока все это не началось. Вернее, были. Но они состояли в том, что пакистанцы и их кураторы из Лондона… Они уже вложили в мое дело слишком много. Им нужен был громкий, кровавый жест. Они требовали захват советского нефтяного объекта. Потом диверсия на нем. Они думали, это заставит СССР принять новые решения и восстановить диалог с Западом. Отвлечет их. Я же знал, что это самоубийство. Но у меня бы не было выбора.

Пару секунд было тихо, затем он продолжил:

— Что, думаешь, я не знал, что таких, как ты, пришлют ко мне? Что вы меня найдете? Знал, и знал хорошо и четко. Я же и сам когда-то учился в Союзе. Знаю, как вы работаете. Но мне просто не оставили выбора. Мне сказали, мол, или ты идешь, или мы найдем того, кто пойдет на дело вместо тебя. А тебя… ликвидируем как отработанный материал. И нашли бы. Это точно. Не я, так другие наемники. А у меня и так мало кто остался.

— Но зачем? — громко прошептала Лейла, и в ее голосе звучала не ненависть, а какое-то страшное, леденящее понимание. — Зачем тебе это было? Ради чего губить свою землю? Своих же людей? Можно же было все остановить!

Хасан медленно, с нечеловеческим усилием, повернул к ней бродатую голову.

Его взгляд был тяжелым, как свинец. Он и сам по себе человек неприятный, а в таком виде совсем.

— Потому что я хотел быть тем лидером, кто будет править этой землей, когда весь этот кошмар закончится! Даже если для этого нужно было наступить себе на гордость, стать инструментом более сильных людей. Даже если нужно было танцевать под их музыку!

Его голова бессильно откинулась назад, ударившись о металлический пол. Глаза закатились, оставив лишь белые щелочки. Дыхание стало прерывистым, хриплым. Казалось, он потерял сознание от потери крови, возможно от болевого шока. Лейла неуверенно приблизилась к нему, ее инстинкт, невзирая на опасность и личную ненависть к этому человеку, все же пересилил осторожность.

Она наклонилась, чтобы проверить пульс на шее генерала, точно за челюстью.

Повисла тишина.

— Все, бобик сдох? — насмешливо хмыкнул Шут.

В этот момент ее пистолет, заряженный, с патроном в патроннике, который девушка в спешке заткнула себе за пояс после боя, оказался совсем рядом от здоровой руки генерала. Но этого никто не заметил. И все произошло быстрее, чем нервный импульс. Быстрее, чем это можно описать в деталях.

Шут не ожидал ничего подобного, да и был слишком далеко, Лейла просто растерялась, а я в этот момент был в неудобной позе и отвлекся на застонавшего от боли обожженного Дамирова.

Казалось бы, Хасан свое отходил. Визуально так и выглядело — крови с него натекло, как с горного барана. Но нет, оказалось, что на самом деле сил у него еще было более, чем достаточно.

В какой-то момент, его рука рванулась со змеиной, невероятной быстротой, обманув всех. Пальцы, сильные и цепкие, схватили пистолет, выдернув его из-за пояса Лейлы одним резким движением.

Его глаза, только что закатившиеся, распахнулись. В них уже не было ни боли, ни усталости — только чистая, дикая, животная ярость и холодная, безжалостная решимость. Он не стал целиться. У него не было на это времени. Хасан, с коротким, хриплым выкриком, больше похожим на торжествующий рык, навел на меня холодный круглый срез ствола почти к моей груди, поверх разгрузки и бронепластины, и, глядя мне прямо в глаза, нажал на спуск.

О, этот момент просто нельзя описать детально. Все было как в замедленном кино.

В замкнутом металлическом пространстве бронетранспортера звук выстрела из ПБ-1С прозвучал менее приглушенно, чем снаружи. Но это не важно.

Удар в грудь был не похож ни на что. Это была не боль. Это был тупой удар, словно в меня ткнули тяжелым стальным ломом. Воздух с силой вырвался из легких со свистящим, пузырящимся звуком. Прострелила тупая ноющая боль. Я отшатнулся назад, ударившись затылком о какой-то подвешенный агрегат с проводами. Мир резко сузился до узкого туннеля, на дальнем конце которого было одно — бородатое лицо Хасана. Лицо, искаженное не ненавистью, а каким-то странным, почти торжествующим спокойствием. Он выиграл. Свой последний ход.

— Твою мать! Гром! — это был даже не крик, а вопль, сорвавшийся с губ Шута. Он тут уже бросился на генерала, но тот оказался немного быстрее. И расчетливее.

Не глядя, почти не меняя положения руки, Хасан резко развернул еще дымящийся ствол и приставил его к своему собственному виску, у самой границы черных кудрявых волос. Его взгляд на миг встретился с моим. В нем читалось что-то вроде вызова. Окончательного расчета. За все.

Второй выстрел прозвучал приглушеннее, словно захлебнувшись.

Его тело дернулось, как от удара током, и обмякло, рухнув навзничь. Из маленькой, аккуратной дырочки у виска сочилась алая, пульсирующая струйка, быстро растекаясь по грязному полу. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев и с глухим, металлическим стуком упал в лужу крови, уже начинавшей образовываться под ним.

Все происходило как в сильно замедленном кино. Я все видел, понимал, но ни на что не мог повлиять.

И я падал. Падал на спину. Какой-то шорох. Хрип. Неважно.

Тень Корнеева.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая только шипением в моих ушах и прерывистым, хриплым бульканьем в моей собственной груди. Я пытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие вливалась и заполняла их теплая, соленая жидкость. Из-за этого нестерпимо хотелось вдохнуть еще больше. Я попытался поднять левую руку, но она не слушалась. Взгляд затуманивался.

Где-то рядом Шут, с лицом, искаженным ужасом, рвал мою разгрузку, его окровавленные пальцы скользили по мокрой от крови ткани, пытаясь нащупать рану, наложить жгут, что-то сделать. Лейла застыла на коленях, смотря то на мертвого генерала, то на меня, ее глаза были огромными, полными немого ужаса и невыносимой вины. Дамиров, забыв о собственной боли, пытался подползти, его рот что-то беззвучно кричал.

Тишина. Пустота. Свет откатывался куда-то во тьму. Но я этого не хотел. Я хотел обратно.

Первые мгновения я еще пытался что-то сказать. Выдать команду. Успокоить их.

Но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. Что-то мешало. Тьма на краях зрения сжималась, наступала, была густой, теплой и беззвучной. Последнее, что я успел увидеть перед тем, как она поглотила меня целиком — это искаженное болью и сдерживаемой ярости лицо Шута, за ним темный потолок бронетранспортера. А где-то там, за корпусом машны, в вышине между скал — вертолет капитана Дорина, который ищет место для посадки, не зная, что его командир только что получил контрольный выстрел в грудь от человека, который предпочел смерть любому другому исходу.

— Макс, держись! Не смей умирать! Что я Ленке-то скажу? — раздался дрожащий голос откуда-то справа. Это был Женька Смирнов.