Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13

Глава 13 Возвращение с того света

Тьма была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой субстанцией, в которую я проваливался всем телом. Иногда в ней вспыхивали искры, появлялись вспышки света. Вероятно, я в полубессознательном состоянии открывал и закрывал глаза, выхватывал отдельные фрагменты реальности.

— Аптечку, мне, аптечку! Живо!

Сквозь сузившуюся до тоннеля прорезь зрения я мельком увидел лицо Дока. Оно было бледным, в поту и моей крови. Его пальцы, быстрые и точные, несмотря на дрожь, рылись в моей разорванной разгрузке. Он выдернул индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал упаковку. Его глаза бегали по моей груди, оценивая ущерб.

— Входное ниже седьмого ребра… Выходное… Господи… — он прошептал, и в его голосе впервые за все месяцы нашей совместной службы, прозвучал ужас. Настоящий, холодный ужас врача, который понимает, что инструментов нет, а драгоценное время уходит.

— Что, господи⁈ — рявкнул Шут.

— Лёгкое задето. Пуля рядом с сердцем прошла. Явно воздух в плевральной полости. Гемоторакс, наверное. Надо тампонировать, иначе истечёт кровью или задохнётся! — Док говорил быстро, отрывисто, как читал лекцию в самом страшном кошмаре. — Дьявол, у меня же здесь ничего нет!

Я вновь провалился во тьму. Изредка открывал глаза, закрывал. Вновь открывал, выхватывал кусочек реальности и снова проваливался в темноту. Лежал на чём-то жёстком, вероятно, на полу грузовой кабины. Кто-то смазанный, неестественный, с силой давил мне на грудную клетку. Кажется, это были руки Шута. Все в крови.

— Держись, Гром, чёрт тебя побери! Держись! — его голос был рядом, прямо над ухом, сдавленный от нечеловеческого усилия. — Не смей, слышишь? Не смей уплывать!

Сквозь приоткрытые веки я видел потолок кабины Ми-8, освещённый аварийными красными лампочками. Видел тёмные пятна — свою же кровь. Видел голову Дорина в шлеме, повёрнутую к нам через плечо. Слышал плач Лейлы.

— Дыши! Максим, дыши! — кричал мне в лицо Димка Самарин, удерживая мою голову в запрокинутом положении, чтобы открыть дыхательные пути.

— Маленькими глотками! Не глубоко! — настойчиво твердил Хорев, контролируя каждое мое движение.

Я пытался. Каждый вдох был титанической пыткой. Но хрип и бульканье чуть ослабли. Воздух, жидкий и холодный, всё же пошёл в лёгкие.

— Держится, — облегченно выдохнул Док, вытирая окровавленные руки о брюки. — Но ненадолго. Нужен хирург. Нужна операция. Срочно!

— Дорин! — заорал Шут, не отрывая рук от моих плеч, будто боялся, что я рассыплюсь. — Сколько ещё⁈

— Минута! — донёсся из кабины голос, хриплый от напряжения. — Вижу огни Герата! Готовьтесь к жёсткой посадке! У них на полосе «скорая»!

От перегрузки мир снова поплыл. Давящая боль в груди взорвалась новым, ослепительным всплеском. Я снова провалился в пустоту.

Очнулся я от резкого толчка и воя сирен. Теперь я, кажется, лежал на узких носилках. Меня тащили несколько человек. Бегом, очень быстро. Надо мной мелькали силуэты неизвестных людей — это уже не мои ребята, а военные санитары. Освещение сменилось — яркие люминесцентные лампы длинного коридора резали глаза. Запахи другие — не пыль и гарь, а спирт, хлорка, лекарства.

— Срочно в операционную! Прямо сюда! — командовал чей-то молодой, напряжённый голос.

— Группа крови⁈

— Первая положительная! Уже везут плазму!

Вновь очнулся в ярко освещённом помещении. Ослепительный свет хирургических ламп. Холод. Руки и ноги быстро фиксировали ремнями. Вокруг люди в белых халатах. Кто-то торопливо срезал с меня остатки камуфляжа и разорванной разгрузки. Я почувствовал холодный металл стетоскопа на груди.

— Пневмоторакс слева. Гемоторакс. Пульс нитевидный. Начинаем, ждать нельзя!

На меня наклонилось лицо в маске и стерильном колпаке. Только глаза — карие, умные, невероятно усталые.

— Максим, я военврач Семёнов. Боритесь. Ваши ребята проделали половину работы, не дали вам истечь кровью. Теперь наша очередь.

К лицу поднесли чёрную резиновую маску. Пахнуло чем-то сладким и химически резким. Наркоз. Я попытался дернуться — бесполезно. Тёмная волна накрыла с головой.

Следующие воспоминания были уже отрывочными, словно кадры плохо смонтированного фильма. Я не чувствовал своего тела, но слышал голоса.

— … пуля прошла здесь, видите? Миллиметры… чистая удача…

— … перелить ещё одну дозу… давление выравнивается…

— … раневый канал обработать… дренаж установить…

— Сложно, очень сложно! Выживет?

— Должен выжить!

Очередная вспышка, возвращение в реальность. Вибрация. Гул авиационных двигателей. Я был в самолёте. Я лежал на специальных носилках-подвесах, закреплённых к борту. Вокруг сновали фигуры в халатах. Ко мне были подключены трубки, провода, какие-то аппараты, которые пищали и мигали. Капельницы болтались на стойках. Я был центром движущегося по воздуху реанимационного комплекса.

— Как пациент? — спросил голос, уставший и напряженный, но решительно твёрдый.

— Стабильно тяжёлый, но жив, товарищ полковник. Лётчики Ташкента готовы? Там ждёт хирургическая бригада для коррекции.

— Ждут. Приземляемся через двадцать минут. Будьте готовы к быстрой перегрузке.

Бег по бетонке. Отдельные фрагменты. Горячий ветер, пахнущий пылью и керосином. Потом, снова темнота.

Очнулся я внезапно, словно вывалился из темноты, к которой успел неосознанно привыкнуть.

Сознание возвращалось обрывками, отдельными частями, словно чувства включались отдельно. Сначала — только ощущения и запахи… Прохлада. Уже позабытый стерильный запах антисептика, лекарств, смешанный с остаточным запахом краски.

Потом — звуки… Равномерный, навязчивый писк аппаратуры, приглушённые шаги за дверью, негромкие голоса.

Белый, идеально выкрашенный потолок с сидящим там пауком. Зелёный плафон светильника почти у меня над головой. Светло-голубые стены, шкаф с медицинским скарбом. Трубка капельницы, уходящая в вену на руке.

Я пытался пошевелить пальцами. Правая рука отозвалась слабым, едва заметным движением. Левая была тяжёлой, будто налитой свинцом. Грудь была туго стянута бинтами, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри, будто там сломалось что-то важное и теперь не давало мне нормально дышать.

— Он приходит в себя, — прозвучал спокойный, женский голос с лёгким, почти неуловимым акцентом. — Не торопите его. Позовите Вадима Арсентьевича! Быстрее!

Послышались торопливые удаляющиеся шаги. На пол упало что-то тяжелое, кажется, стеклянное.

Скрипунула дверь. Снова шаги, но уже другие по характеру. Более уверенные.

Я медленно, с огромным усилием повернул голову. К кроватиподходил мужчина лет пятидесяти, в белоснежном халате поверх формы. Явно военный врач, судя по всему, с погонами. За ним медсестра лет тридцати, с взволнованным лицом.

Лицо у врача умное, аскетичное, с пронзительными тёмными глазами. Голова тронута сединой. Он смотрел на меня не как на пациента, а как на интересную, сложную задачу.

— С возвращением, Максим Сергеевич. Я профессор, полковник медицинской службы Вадим Арсеньевич Габуния, — представился он, следя за моей реакцией. — Вы находитесь в специальном закрытом госпитале Главного военно-медицинского управления в Москве. Вас доставили сюда четыре дня назад. Операция прошла успешно. Сейчас ваша главная задача — не двигаться и строго выполнять все требования медицинского персонала. Говорить ничего не нужно, только слушать.

Он подошёл ближе, взял в руки историю болезни.

— Итак, посмотрим… Пуля 9-мм, предположительно из пистолета ПБ. С близкого расстояния. Вошла под седьмым ребром слева, прошла в пяти — я подчёркиваю, в пяти — миллиметрах от перикарда, сердечной сумки. Задела верхушку левого лёгкого, вызвав контузионный отёк и гемоторакс, и вышла между лопаткой и позвоночником, чудом не задев ни крупных сосудов, ни нервных узлов.

— Вас спасли, помимо мастерства хирургической бригады, три фактора. Первое — ваша отличная физическая форма и развитая грудная мускулатура, которая отчасти сыграла роль естественного бронежилета и немного изменила траекторию пули. Второе, это качественный бинт, который ваш боевой товарищ и санитарный инструктор сумел забить в рану на входе, создав тампонаду. Третье — наличие Ил-76 с оборудованием для реанимации в воздухе, который по случайному стечению обстоятельств был в Герате. Лётчики, можно сказать, передавали вас, как эстафетную палочку, с борта на борт.

Он положил историю болезни обратно.

— Вы — везунчик, старший лейтенант. И невероятно стойкий. Из разряда тех, кому судьба даёт второй шанс. Не каждый день я вижу человека, пережившего такое серьезное ранение, да еще и на таком расстоянии. Ваш организм просто поражает. Но, самое страшное уже позади, это главное. Теперь будем вас восстанавливать, процесс не быстрый. И поверьте, здесь очень многое зависит именно от вас.

Потом он вполголоса дал какие-то указания медсестре, а затем покинул помещение.

Медленно потекли дни выздоровления.

Лечение было интенсивным, даже по меркам закрытой советской медицины. Помимо мощных антибиотиков нового поколения и обезболивающих, меня каждый день на два часа помещали в барокамеру — аппарат «ГБО-М2». Давление, чистый кислород. Процедура была мне непонятной, но я стойко выполнял все требования. Нужно было только лежать в узком как в торпеда стеклянном цилиндре, и только через толстое стекло видеть лицо врача. Но это работало — ткани насыщались кислородом, подавлялась анаэробная инфекция, рана затягивалась быстрее.

Два раза в неделю привозили лазерный аппарат «Узор» — экспериментальную разработку новосибирского Академгородка. Им обрабатывали шов: якобы, низкоинтенсивное излучение стимулировало регенерацию. Физиотерапия, дыхательная гимнастика на тренажёре «Самоздрав», чтобы разработать лёгкое. Ну, это мне так говорили суетившиеся вокруг меня врачи и медсестры.

Диета — а как же без нее⁈ И не армейская каша, а белковые коктейли, витамины, фрукты, которых в обычных больницах и не видели. Чувствовалось, что в это дело вложены серьёзные ресурсы. За мной наблюдали не только врачи, но и какие-то серьёзные люди в штатском, которые тихо беседовали с Габунией и изучали мою медкарту, следили за процессом восстановления. Не удивлюсь, если подобным образом на мне еще и опыты проводили, внедряя что-то новое, неизвестное общему доступу.

О Лене и матери я спросил на третий день, когда, наконец-то, смог хоть немного говорить. Голос у меня был тихий и хриплый, едва слышный. Профессор Габуния внимательно выслушал, затем покачал головой:

— Максим Сергеевич, по указанию свыше, им сообщили, что вы на длительном спецзадании с ограниченной связью. Выздоровление займет не меньше двух месяцев, длительный срок. Это сделано для их же спокойствия. Сами посудите, какова будет реакция ваших родных, когда они узнают где вы и что с вами произошло⁈ Впрочем, ваш командир сообщил, что у таких людей как вы, долгое отсутствие — в порядке вещей. Вот когда вы встанете на ноги и мы будем уверены в стабильности состояния, мы к этому вопросу еще вернемся, обещаю. А пока, придется потерпеть.

Сны в первые дни были странными и яркими. Наверное потому, что все время был обколот сильными обезболивающими препаратами. Я не видел кошмаров, не возвращался в Афганистан. Не было оружия, крови и смертей.

Напротив, все было совсем наоборот. Я видел нашу с Леной снятую квартиру, но не темную и маленькую, а большую и светлую, с новыми обоями. Я видел, как она читает книгу, положив руку на округлившийся живот. Видел свою мать, которая печёт пироги на кухне и улыбается так, как не улыбалась с тех пор, как отец ушёл. Видел себя в военной форме, но не полевой, а в повседневной. Без автомата, без гранат и ножей. Я стоял у большой карты в светлой аудитории и объяснял что-то молодым, внимательным лицам. Курсантам, наверное. В этих снах было тихо. Спокойно. Не было грохота взрывов и воя пуль. Только тихий гул жизни, которой могла бы быть.

А на десятый день восстановления ко мне неожиданно пропустили Игнатьева. Кэп, как и всегда последние месяцы, выглядел измотанным, но в его глазах горел живой огонёк.

— Ну здравствуй, Гром, — он сел на стул, что стоял у моей кровати. — Видок у тебя, конечно, ещё тот. Но, главное, ты живой. Чёрт возьми, Максим, как же ты нас напугал! Когда Шут описывал мне, каким тебя везли в вертолете, сколько крови осталось на полу вертушки…

Он подробно рассказал, что было после.

Вертушка Дорина, поврежденная попаданием ракеты, дымящаяся, всё же дотянула до аэродрома Герата. Посадка была сложной, но Дорин в который раз доказал, что он настоящий ас своего дела! Тебя, уже в крайне тяжелом состоянии, из местного госпиталя, перегрузили на ожидавший санитарный самолет. Реанимация в воздухе, переливание двух литров донорской крови, срочная операция прямо на аэродроме в Ташкенте, а оттуда — спецрейсом в Москву.

— А что остальные? — очень тихо, буквально шепотом спросил я.

— Не переживай, все целы, — отчеканил Игнатьев. — Дамиров с ожогами в Ташкенте валяется, но уже отходит. Смирнов отделался лёгкой контузией. Шут… Шут сам не свой. Здоровый, как бык. Но угрюмый. Говорит, это на его совести. Что он зазевался, допустил, чтобы у коварного Хасана остались силы выхватить оружие и… Я ему сказал, что уже все в прошлом. Но он не слушает. Прокручивает одно и то же, что снова тебя подвел.

Он заходил каждый день, но ему разрешали быть рядом со мной не более десяти минут. Позднее я узнал от него итоги нашей операции.

— Заряды, заложенные Хасаном, были найдены и деактивированы за сорок минут до детонации. Работали наши сапёры и ребята из ХАД. Сам завод почти не пострадал. Тело Хасана идентифицировано и захоронено. Без фанфар. Его смерть вызвала разброд в рядах оппозиции. Часть боевиков разбежалась, часть попыталась оказать сопротивление, но была накрыта совместным ударом афганских ВВС и нашей собственной авиации. Операция завершена. Успешно.

Он замолчал, глядя в окно на серое московское небо.

— Кстати, тебе наверное, будет интересно послушать. Есть и некоторые политические итоги! В Кремле, на самом верху, посчитали, что эскалация больше недопустима. Принято окончательное решение о полном выводе Ограниченного контингента из ДРА. До конца года. Войне теперь уже точно — конец. Не с кем там больше воевать. Угрозы нет. Поставлена жирная точка. Работой вашей группы, в значительном числе. И твоей лично. Если бы было можно, я тебе вторую звезду Героя дал.

От этих слов что-то ёкнуло внутри. Не радость. Скорее, удовлетворение. А еще огромная, всепоглощающая усталость. Значит, всё. Значит, конец этому бесконечному круговороту, что годами не мог завершиться, несмотря на приложенные к этому значительные силы. Не знаю. Но хоть теперь наши советские бойцы не будут погибать на чужой афганской земле.

— Еще я, как и обещал, говорил с Хоревым, — тихо сказал Игнатьев, возвращая меня к реальности. — О твоём будущем. Он хотчет поговорить с тобой лично, но это когда ты хоть немного окрепнешь. Говорит, вопрос будет решён. После такого ранения в поле тебя уже не отправят. Да и не надо. Хватит с тебя.

Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями и тиканьем аппаратуры.

А ещё через три дня, когда я начал делать первые попытки сидеть, ко мне пожаловал сам полковник Хорев.

Он вошёл без стука, чётким, энергичным шагом, с кожаной папкой под мышкой. Его взгляд, всегда холодный и оценивающий, сейчас пристально изучал меня, будто проверяя «качество материала» после серьёзного испытания. Но в том же взгляде было еще и что-то другое. Как будто отеческое. Свое. Видно было, что ему нелегко скрыть это, просто потому, что он старший офицер и не должен показывать свои эмоции. Но получалось плохо. Да и зачем скрывать?

— Искренне рад тебя видеть живым, Максим. После того, что мне сообщили… После того, как я увидел тебя на носилках. Окровавленного… Жаль, что мы встречаемся при таких вот неприятных обстоятельствах, сынок. — он сел, положив папку на колени. — Ну, не буду сентиментальничать, это ни к чему. Игнатьев тебе уже, наверное, рассказал последние новости? Угроза нейтрализована полностью. Остатки группировки Хасана рассеяны, ключевые полевые командиры либо ликвидированы, либо бежали в Пакистан. Афганское руководство, наконец, почувствовало почву под ногами и начало реальные переговоры с тем, что осталось от армии Хасана. Собственно, там уже и решать-то нечего. Тем не менее, наш уход станет фактором, который заставит их договариваться между собой, а не искать внешнего врага. Ваша группа выполнила задачу. Представления к наградам уже ушли в Москву. Без публичности, но забытым не останется никто.

Он откашлялся, перешёл к главному.

— Майор Игнатьев передал мне твою просьбу. И сомнения. Они услышаны и полностью разделяются командованием наверху. Ты отдал долг Родине сполна и сверх того, это даже не обсуждается. Продолжать использовать вас и вашу группу как оперативный таран — уже военное преступление. Как по отношению к вам, так и по отношению к государству, которое вложило в эту войну колоссальные ресурсы. Я предлагаем новый путь.

Хорев открыл свою папку.

— После полной реабилитации, которая займёт от шести до восьми месяцев, вам предлагается занять должность старшего преподавателя на кафедре разведки и специальной подготовки Военной академии имени Фрунзе. Параллельно — должность ведущего аналитика в новом, только формирующемся Сводно-аналитическом отделе при Генштабе. Хватит бегать с автоматом по горам. Достаточно. Теперь твоя задача — обучать новое поколение разведчиков на основе реального боевого, а не учебного опыта, и помогать нам анализировать тенденции в регионах, где вам довелось работать. В основном, это касается Сирии, Ирана и Пакистана. Это работа по большей части кабинетная, но отнюдь не бумажная. Кстати, твоим начальником будет майор Игнатьев. Это возможность менять ситуацию не на тактическом, а на оперативном уровне. Что скажешь?

Я смотрел на него, на строгие строки в документе. Вспоминал сны об аудитории. Вспоминал обещание, данное любимой жене. Вспоминал своё тело, которое давно уже не хотело и не могло быть орудием убийства. Оно хотело жить. Просто жить.

— Я согласен, товарищ полковник.

— Отлично, — Хорев кивнул, закрыл папку. — Тогда выздоравливай. Все документы будут готовы, я лично держу все на контроле. Но обо всем этом пока — полная секретность. Для всех, включая семью, вы остаётесь в действующем резерве с ограниченной годностью.

Он встал, поправил китель.

— И, Максим… Спасибо тебе! За всё! Ты — настоящий офицер! И страна этого не забудет!

Он развернулся и вышел. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом городской жизни за окном. Я лежал, глядя в потолок, и пытался осознать, что тот период, когда свистели пули, позади. Что впереди — другая жизнь. Возможно, скучная, но своя. Спокойная.

Так я думал до вечера.

Когда медсестра принесла ужин и ушла, я заметил на тумбочке, рядом с графином воды, небольшой конверт из плотной, желтоватой бумаги. Его там не было час назад. На конверте не было ни марки, ни адреса, только чётко напечатанное на машинке: «СТАРШЕМУ ЛЕЙТЕНАНТУ ГРОМОВУ М. С. ЛИЧНО.»

Внутри лежал один листок. Текст был отпечатан тем же шрифтом.

С трудом распечатал, прочитал. Задумчиво выдохнул.

Под текстом стояла не подпись, а маленький, чёткий штамп. Круглый. С изображением щита, меча и раскрытой книги. Штамп, который я уже видел — на служебном удостоверении офицера особого отдела КГБ.

А на утро, дверь в мою палату открылась без стука. Вошёл среднего роста, сухощавый полковник в форме КГБ СССР. Он закрыл за собой дверь, щёлкнул замком, и его взгляд пробежался помещению, затем остановился на мне, лежащим в кровати, прикованного к капельнице.

Это был мой старый знакомый, полковник Черненко, с которым я уже пересекался в Припяти… А он-то здесь какими судьбами?